Русская культура во все века предлагала и теперь предлагает миру альтернативу. И в том не нарочитая инаковость, а служение, служба, на которую мы никогда не напрашивались, но от которой никогда не отказывались. Такое служение сродни созиданию ковчега в пору всемирного потопа.
Мир, которому Россия становится сегодня альтернативой, в своей глубинной сущности гораздо страшнее того, что нам рисовали в столкновениях цивилизаций и на «шахматных досках» Хантингтон и Бжезинский. Есть расхожее утверждение, что с этим зловещим миром мы размежёвываемся по линии индивидуальное-коллективное. У них – персональное, у нас - соборное. Это верно, но не вполне. Потому что и для нас человек - тоже мера всех вещей, но только в иной системе измерения.
Уместно вспомнить, как в начале XX века в ответ на дерзновенные мысли некоторых современников о том, что православное вероучение сковало себя множеством мертвенных догматов, Павел Флоренский говорил о «живой догматике» Церкви. В ней многовековой духовный опыт явлен не условно, не обобщенно-теоретически, не категориями и понятиями, а личностью Спасителя: «при пути всечеловеческом подлежит изучению Носитель максимума духовной жизни. Это - Сын Человеческий… Носитель идеальной человечности. Пережив Иисуса Назаретского, как Сына Человеческого, как универсального Человека, мы тем самым переходим в новую полосу работы. Его переживания и составляют истинный фундамент догматики. Переживания Иисуса из Назарета есть мост, по которому догматика может перейти от земли на небо, от психологии к метафизике». Так, конкретный человек невозможен без человека универсального, а универсальный – без человека конкретного. На этом у нас зиждется всё: история, философия, творчество…
Для нас человек по-прежнему венец творения. Он – и путь, и цель пути. Он – насельник мира, к которому самому миру надлежит приуготовиться. Культуру надо созидать, подобно тому, как Бог созидал мир перед сотворением Адама.
Запад же обратил ход божественных времён, течение божественного замысла вспять. «С человека начинается сотворение мира» - говорит Запад. Но каково жить человеку в мире первого дня творения, где даже свет ещё не отделился от тьмы? Такой человек оказывается не в райском саду, а в аду, где нет ни света, ни звука, где невозможно выполнить Божественную задачу - именовать всё сущее, потому что ничего, кроме самого человека в мире нет.
В 1920-е годы австрийский писатель Роберт Музиль создаёт роман «Человек без свойств». Там явлен персонаж, социальный тип, у которого нет ни совести, ни родины, ни исторической памяти. «Когда он зол, в нём что-то смеётся. Когда он грустен, он что-то готовит. Когда его что-то трогает, он этого не приемлет. Любой скверный поступок покажется ему в каком-то отношении хорошим. Всегда лишь какая-то возможная связь решает для него, как смотреть на то или иное дело. Для него нет ничего раз навсегда установленного» - таков человек, который появляется в первый день творения. У него нет точки опоры, потому что нет ещё твёрдой почвы под ногами. Он не различает ни сущностей, ни предметов, ни цветов, ни оттенков, ни голосов, ни интонаций, потому что они в его мире ещё не созданы.
В те же 1920-е годы Максим Горький начал свою эпопею, которую хотел назвать «История пустой души». Сорок лет жизни человека, тоже растерянного и потерянного. Но творение, как это часто бывает в русской литературе, отбивается от рук своего творца, и то, что обещало стать трагической пустотой, оказалось трагической наполненностью, обрело свойства, особые приметы, конкретное имя и именование: «Жизнь Клима Самгина». И тот, кто желал оставаться «не участником, а зрителем», вовлёкся в водоворот истории.
В пору великих потрясений русский человек особенно жаждет спасительных смыслов. Уповает на изначальное благоразумие мира. Русский человек – тот самый мальчик, которого взыскует Бог, когда люди маловерно задаются вопросом: «А был ли мальчик?»
Русский художник отрекается работать с пустотой. Даже «прореху на человечестве» он старательно латает, не давая распространяться пустоте.
Не о том ли дерзания и терзания Достоевского? Можно ли осчастливить всех, пожертвовав одним, самым-самым ничтожным? Но что ты станешь делать с той пустотой, которая возникнет на месте того, кем ты пожертвовал? Эта пустота разрастётся в чёрную дыру и поглотит всё, моровой язвой двинется на мир, и неправедные счастливцы с тоской вспомнят о временах своего же несчастья.
Но сегодня Запад модифицирует теорию Раскольникова. Он задаётся иным, более циничным и страшным, вопросом: можно ли пожертвовать всеми, чтобы осчастливить себя одного? Для этого надо расчеловечить и отдельного человека и всё человечество, лишить их всечеловеческого облика и всечеловеческой сущности.
У человека отбирают Адама: лишают телесности. У человека отбирают Ноя: лишают труда и творчества. У человека отбирают Лазаря: лишают нетленной души. У человека дерзают отобрать Христа: лишить личности, лишить того, что единит человека с Богом.
Наша альтернатива западному миру – культурный герой. Тот, кто стоит на рубеже обороны личности. Личности как Божественной цитадели в человеке.
Запад во время оно вышел с фонарём среди дня в поисках человека. Однажды этот западный Диоген уронил фонарь, сотворил пожар и стал Геростратом. «Он искал днём с огнём человека, но в огне должен быть человек!» - сказал Юрий Кузнецов о таком Диогене-Герострате.
Человек в огне – наша альтернатива. Человек, который не наблюдает со стороны, а рискует и жертвует. Человек, который входит в горящий дом, который пускает навстречу горящему миру встречный пал, чтобы унять уничтожающий огонь.
Человек в огне нарождается здесь и сейчас. Он возникает на фронте и в художественных мирах. Ратный герой становится героем литературным. Чтобы увидеть, сохранить, изъяснить такого героя, художнику нужно быть одновременно и документалистом, и визионером. Нужно созидать культуру Адама, Ноя, Лазаря и Христа.
Илл. Николай Рерих. Ангел Последний
