Я рассказал о перестройке как о сложнейшей технологии, с помощью которой разобрали на запчасти Советский Союз. Оставили от великой страны огрызки: так пиранья обгладывает живую рыбу, оставляя от нее скелет. А недавно утром в теленовостях я был поражен зрелищем невиданного празднества. Все лидеры мира, включая наших, и прежних, и нынешних приехали в Берлин отмечать великое событие. Они цветут, у них в глазах счастье, они празднуют объединение германского народа.
Я считаю, что объединение германского народа и разрушение Берлинской стены — это разъединение русского народа, это распад гигантской страны, в результате которого 30 миллионов русских оказались за ее пределами. Мы превратились в груду развалин, мы превратились в разлагающийся социум, не способный подняться.
Я удивлялся тому, каким пышным, нарядным, вкусным, как батон розовый, чувствует себя на этом празднестве Горбачев. Меня поразило утверждение Путина, который говорил, что объединение Германии и разрушение Берлинской стены является чуть ли не самым значительным событием XX века. Я, грешным делом, по наивности своей, может быть, по невежеству своему, считал, что самым большим и значительным событием ушедшего столетия является победа советского оружия в 1945 году. Но, видимо, я ошибался. Потому что разрушение Берлинской стены, что есть перечеркивание нашей победы, действительно является событием более значимым, чем жертва миллионов советских людей на полях сражений Второй мировой войны.
Горбачев хвастает, что это объединение произошло гармонично, что оно произошло без кровопролития. В этом вся горбачевская ложь, весь его цинизм. Именно после разрушения Берлинской стены произошли уничтожение Югославии, бомбардировки Сербии, нападение на Ирак, потому что исчезла паритетная сверхдержава — Советский Союз. Поэтому для меня этот день — день великого траура.
Я хочу вспомнить о том, как я, грешный, так или иначе, был
участником всей этой перестроечной процедуры. В те годы, в конце 1980_х, я очень близко сошелся с замечательным человеком, Олегом Дмитриевичем Баклановым, будущим гэкачепистом, а в то время секретарем ЦК, курирующим национальную безопасность. И он меня брал с собой в разные свои странствия по России, за границу. Так мы приехали с ним в Западную группу советских войск в Берлине. К этому времени Берлинская стена уже была разрушена. Я никогда не забуду, как мы прошли по Унтер-ден-Линден, перешли Бранденбургские ворота, вошли в этот мифологический для нас Западный Берлин, увидели рейхстаг, увидели толпы гуляющих, фланирующих с запада на восток людей.
Я помню, мы остановились у каких-то двух бронзовых скульптур на берегу Шпрее, то ли это были валькирии, то ли лорелеи германские. Меня не оставляло ощущение тоски. Разрушение Берлинской стены мне представлялось прорывом фронта на гигантском протяжении, куда устремятся духи, чтобы уничтожить мою родину. Я этого не понимал тогда до конца, но я это чувствовал. По существу, туда и устремилось НАТО, туда устремились натовские генералы, разведчики, базы. Войска НАТО, повторяю, сегодня подошли уже к Смоленску, подошли уже к Пскову. Более того, дух НАТО перепорхнул наши рубежи, он уже в Москве, он в Кремле, он на Урале. НАТО добивает наш военно-промышленный комплекс, оставляет нас без армии. Вот что такое разрушение Берлинской стены для
меня. Гигантская катастрофа.
Потом мы поехали на железнодорожную станцию, где грузились наши эшелоны. Уже были достигнуты договоренности о выводе наших войск из Германии. В Германии стояла самая сильная советская группировка. Как я уже говорил, по расчетам наших стратегов, примерно через четыре дня эта группировка, рванувшись в наступление, могла достичь Пиреней, могла выйти к Бискайскому заливу. На ее вооружении находились танки, броня которых была усилена фтором, защищавшим от воздействия нейтронного оружия. Там была элита наших войск, элита офицеров.
Я видел, как загоняли эти танки на платформы и отправляли на Восток, туда, где их в скором времени ждали мартены, где их разворовывали, где офицеры очень скоро после этого начинали стреляться. Это был реквием. Чуть попозже пьяный Борис Ельцин дирижировал в Германии оркестром, исполнявшим «Калинку-малинку». И под эту омерзительную на немецких инструментах русскую пленную музыку отправлялись в тыл разгромленные без единого выстрела советские дивизии. Поэтому для меня это ужасное событие. Это событие моей личной катастрофы.
Я эскизно вспоминаю мои ощущения. Очень скоро после этого я увидел огромную дыру, пробоину в наших западных границах. Это и есть разрушение Берлинской стены и объединение германского народа, который еще покажет этим объединителям, что такое закатанный под асфальт германский гений. Когда, объединенный, он поймет, что с ним сотворили на протяжении второй половины XX века, германский гений еще пройдет факельными маршами сквозь Бранденбургские ворота...
После этого опять же с Баклановым я отправился в Афганистан. Афганистан — это особая часть моей судьбы, как я уже рассказывал. В Афганистане я побывал 18 раз, начиная от ввода наших войск и уже после их вывода кончая поездками, когда мы пытались вытащить оттуда наших пленных. Это моя особая жизненная философия. Помню, когда мы узнали, что Афганистан продан, предан Горбачевым, мы поняли, что из Афганистана мы будем выкатываться так же, как мы выкатились из Прибалтики. Первыми выводились пять полков. Эти пять полков должны были продемонстрировать миру и американцам — а шли соответствующие переговоры с Шеварднадзе госсекретаря США, — что советские войска покидают Афганистан.
У меня было то же ощущение, что мы, уходя из Афганистана, уходим из какой-то огромной нашей геополитической сущности. Я еще не знал, что вслед за выводом нашей армии из Афганистана последует отторжение от нас среднеазиатских пространств — Казахстана, Туркмении, что уже не будут нашими Ашхабад, русская Кушка. Я еще не знал, что будут две чеченские войны, что мусульманские фундаменталисты, которых мы тогда отражали в Афганистане, начнут воевать на нашей территории, что начнутся взрывы в «Норд-Осте» (как все называют ныне Театральный центр в Москве, где шел одноименный мюзикл), в Беслане...
Я помню, как выстроили в Шинданде эти танковые полки, как опять звучали пафосные речи дипломатов о мире. Я видел печальные, тоскливые глаза афганских солдат и офицеров, потому что мы их оставляли на заклание. Все это было невыносимо, я не мог дождаться конца этой процедуры, подошел к
командиру танкового полка и сказал: позволь, я сяду в твой головной танк и вместе с тобой буду уходить из Афганистана. И когда прозвучала команда «на марш», я как был в белом костюме, так и прыгнул в танк к командиру, и мы на большой скорости пошли из Шинданда на север, к Кушке. Я не забуду этот марш-бросок танковой колонны, эти могучие прекрасные машины, которые шли на огромной для них скорости — до шестидесяти километров в час по трассе, развернув пушки елочкой направо и налево, потому что ожидали диверсии, обстрела танковых колонн, на вершинах гор могли быть засады, время от времени постреливали, создавая предупреждающий фон. Мы выметались тогда из Афганистана, и я чувствовал, повторяю, трагичность этого. Мы остановились на ночлег под Гератом, где постоянно
шли боевые операции. Не забуду, как мы сидели в окружении танков у костра той холодной ночью, жгли солярку, пили спирт, это шило, пропахшее солярой. С одним полковником, помню, уже в подпитии мы поменялись часами. И где-то, надеюсь, он носит сейчас мои часы...
Это было на Востоке. «Мы уходим с Востока, с Востока, с Востока...» — есть такая потрясающая песня одного из наших спецназовцев, который горевал по поводу того, что мы уходим из Афганистана, сдаем не просто афганских товарищей и друзей, которых потом растерзают, мы сдаем всю Среднюю Азию, сдаем всю русскую империю, перечеркиваем огромную часть
русской истории. Нашего генерала Скобелева с туркестанским походом; красных солдат, которые добивали басмачей; «белое солнце пустыни» — мы перечеркивали все это.
В Москве тем не менее происходили события абсолютно перестроечные. Раньше я уже говорил о том, что когда разрушилась цензура советская, когда стал разрушаться советский монолит идеологический, обнаружилось, что в этом монолите были вмурованы и существовали там в виде вирусов, штаммов всевозможные культуры, политические объединения, группы,
которые были в России до установления советской власти: меньшевики, кадеты, армянская «Дашнакцутюн», националисты еврейские, русские националисты, монархисты... И все это высыпало на улицы.
Я тогда жил на Тверской улице, прямо у Пушкинской площади, и под моим окном все это кипело, шумело, бурлило. Все эти мотыльки, эти эфемеры вылетели на свободу и бушевали. Не забуду, как на одном конце сквера митинговала «Память» и ораторствовал один из самых ярких ее представителей Константин Осташвили, русский националист, несмотря на грузинскую фамилию. А на другом конце сквера митинговали либералы во главе с Валерией Новодворской. И вот это незабываемое: Осташвили поднимался с мегафоном на какую-то табуретку, возвышаясь над своей паствой, и в другой конец сквера, где шумела Новодворская, кричал: «Товарищи евреи, товарищи евреи, просим вас уезжать из России!» На что либералы кричали: «Ах вы, фашисты проклятые, место вам в трибунале на нюрнбергской скамье!» Все они несанкционированно кипели до тех пор, пока не приезжала милицейская машина. Новодворскую брали за руки и за ноги и головой кидали в автозак, не забуду ее большие голые толстые ноги, которые каждый раз там появлялись. Осташвили также брали в охапку и тоже куда-то девали.
Кончилось все трагично. Как мы знаем, Валерия Ильинична по-прежнему с нами и блистательно выступает на телевидении или на радиостанции «Эхо Москвы», а вот Осташвили за его такие штучки антисемитские арестовали в то время и судили. Небезызвестный журналист Черниченко, который славился своими либеральными идеями, присутствовал на этом процессе, и Осташвили приговорили к двум годам колонии усиленного режима. Это был первый процесс против антисемитов. За несколько недель до освобождения Осташвили нашли в бараке повешенным. Его там удавили в отместку. Такая
была лютая, мощная либеральная волна. И этого я никогда не забуду.
Очень интересен был эпизод моей встречи с Александром Николаевичем Яковлевым, этим демоном перестройки. Это он придумал так называемый тезис: «Демократизация и гласность». Гласность, то есть развязывание языков, — это прекрасная была инициатива, если бы не одно «но». Яковлев лично в течение целых месяцев кропотливо и истово подбирал новые кадры для газетно-издательских дел и для телевизионных программ. Он отбирал поштучно, он изгонял неугодных, так называемых консерваторов, то есть красных, просоветских людей, и ставил на их место либералов.
Кстати, одно из блестящих достижений Яковлева — это телепрограмма «Взгляд» с Александром Любимовым, Владиславом Листьевым и другими, начавшая выходить где-то в 1987 году. Эта небольшая, казалось бы, передача с молодыми, яркими, напористыми либералами под аккомпанемент рок-групп приглашала к себе для бесед советских тяжеловесов, которые не умели говорить, терялись перед камерами, и ведущие просто сжирали одного за другим этих советских лидеров, включая маршала Ахромеева. Они все что-то мычали, улыбались, стеснялись, вместо того чтобы ответить на подначки фронтовым языком. Их окарикатуривали, выплевывали, они переставали быть лидерами.
И вот Яковлев пригласил меня к себе для того, по-видимому, чтобы присмотреться. В то время я был уже достаточно известный журналист, писатель. Он принял меня в кабинете, был в своей известной жилеточке, окающий такой губошлеп, милый, домашний, чайком угостил. Стал расспрашивать о моем мировоззрении и вдруг спросил: «Александр Андреевич, а вот скажите, почему меня все считают масоном?» А его действительно считали масоном, и, наверное, он был масоном. Ему это
не нравилось, репутация как бы не очень хорошая. Я говорю: «Александр Николаевич, а вы боритесь с ними. Например, выступите по телевидению с тем, что вы поддерживаете Православную церковь, и вам многое простится». Через два дня он действительно выступил с поддержкой возрождения Оптиной пустыни, и я понял, что мои советы пришлись ему, видимо, кстати. Но он хотел меня завербовать, он хотел меня сделать своим. Он обольщал меня, показывал своей демократизм, свою глубину, он очаровывал меня. Когда мы с ним прощались, он проводил меня до двери, приобнял. Я до сих пор чувствую на плече его ладонь, такую, как будто меня какой-то каменный гость приобнял и похлопал по плечу.
Эта встреча оказалась для меня очень важной, потому что сразу же после нее, буквально через несколько дней я написал свою коронную статью «Трагедия централизма». Сейчас она забыта и, наверное, на фоне последующих работ моих покажется довольно робкой, но в ту пору это была первая, по-моему, антиперестроечная работа, где я предсказывал все, что произойдет дальше. Я предсказывал, что перестройка кончится распадом Советского Союза, что она кончится расчленением страны, убиением промышленности, что страна останется без армии, она будет беззащитна, будет оккупирована, что, по существу, мы находимся в состоянии предсмертном. Вот такая была статья-вопль, как мне сейчас кажется. Она получила очень большой резонанс. Мне говорили, что на столе у тогдашнего шефа КГБ Крючкова лежала эта статья, и он ее подчеркивал разными фломастерами. Не для того, конечно, чтобы увидеть что-то новое, он знал все лучше меня, может быть, даже участвовал во всем этом. Ему интересно было, по-видимому, понять, как общественное сознание реагирует на весь этот прекрасный горбачевский бум.
Чем для меня важна эта статья? Она для меня экзистенциальна. Этой статьей, по существу, ее публикацией и всем тем, что произошло после публикации, я сделал себя оппозиционером. Я был, в общем, вольным художником. Я не был связан с политическими структурами, как уже говорил, я никогда не
был в партии, я путешествовал по миру, писал мои романы.
Когда началась перестройка, я, обольщенный, как и весь народ, перестроечной велеречивой риторикой Горбачева, думал, что, наконец, государство станет реализовывать мои мечты, мои тезисы: развитие, темпы, ускорение, новые заводы, конец застоя. Я ждал этого. В первые годы перестройки я был государственником на тысячу процентов. Эта статья впервые поставила меня против государства, потому что государством
был Горбачев. Это было непросто. В моей судьбе произошли два таких перелома, которые переменили течение моей жизни. Первый в молодости, когда я, окончив Авиационный институт, работал в закрытом НИИ и вдруг порвал со всем этим, потому что мне надо было утвердить себя в роли художника, писателя. Я порвал с Москвой, уехал в деревню, в леса, стал лесником, как уже рассказывал. То же самое было и теперь. Я преодолел в себе робость, может быть, страх, неуверенность, потому что я бросался в океан, который для меня был неведом. Я хотел переплыть океан, глубину и ширину которого я не знал. С тех пор и по нынешний день я оппозиционер. Очень часто я нахожусь во фронтальной вражде с этим государством, которое, как считаю, практически погубило и продолжает губить мой народ,
мою великую империю.
Я уже тогда говорил, что перестройка — это часть организационного оружия, которое враг — Америка, НАТО — направил на Советский Союз, не подготовленный к этому удару, не понимающий суть происходящего. И в этой организационной войне, или информационной войне, очень важным было завоевание культуры. Враг хотел завоевать культуру, он хотел завоевать СМИ, прежде всего людей культуры. Союз писателей СССР, членом которого я являлся, всегда был оплотом в достаточной степени такого советского конформизма, советской стабильности. Хотя в этом Союзе существовали, повторяю, фланги. Там была деревенская проза, своего рода русско-либеральная проза. Там были авангардисты «левого» толка типа Евтушенко, Вознесенского, отчасти Рождественского. Там были такие утонченные, социально мыслящие писатели, как Трифонов. Союз возглавлял Георгий Мокеевич Марков — фронтовик, герой, человек, который представительствовал от литературы в самых высоких правительственных сферах. Он олицетворял советскую культуру Шолохова, этот огромный комбинат, который всегда поддерживал централистские тенденции. И этот оплот надо было разрушить.
И вот намечен был съезд писателей, перестроечный съезд, который должен был освежить и обновить состав руководства Союза писателей, потому что старики многие устали, многие были на койках. Мне говорили, что и я был включен в состав претендентов на секретарскую роль, и некоторые мои друзья. Этот съезд, состоявшийся летом 1986 года, проходил в Большом Кремлевском дворце. Я о нем уже рассказывал на предыдущих страницах, напомню только, что во время отчетного доклада Георгию Мокеевичу Маркову стало плохо, то ли удар, то ли сердечный приступ, и его увели с трибуны под руки. Горбачев указал Владимиру Васильевичу Карпову, возглавлявшему «Новый мир», дочитать доклад, он и был избран первым секретарем писательского правления. А Маркова избрали председателем правления Союза писателей СССР, но это была уже чисто номинальная должность, поскольку он тяжело болел и через год-два ушел в отставку.
Воспользовавшись его болезнью и всей этой драматической ситуацией, Яковлев произвел блестящий внутрисоюзный переворот. Он вымел и вычеркнул всех ставленников Маркова и очень быстро ввел туда либеральных писателей, которые, может быть, и не помышляли о своем там присутствии. Тем самым он обезвредил Союз писателей СССР, который в дни ГКЧП вынужден был бездарно бежать от либералов, не защитив свои ценности.
Мне запомнилась еще одна поездка в то время. Это, по-моему, был конец 1989 года или уже 1990-й, завершающий год этой трагикомедии, этого мерзкого фарса горбачевского. Я был приглашен тем же Олегом Дмитриевичем Баклановым на Урал. Он инспектировал уральское военно-промышленное производство. Мы двигались по заводам. Это произвело на меня незабываемое впечатление. Я сумел увидеть закрытые производства советские, весь цвет советского военно-промышленного комплекса, то есть советского индустриализма — все то, что было создано Сталиным во время пятилеток, в послевоенные годы, все то, что позволило выиграть войну 1941–1945 годов и создать нашу ядерную и космическую оборону.
Я видел знаменитый танковый завод в Нижнем Тагиле, выпускающий танки современных конструкций, модификаций. Я увидел ракетное производство, откуда выходили ракеты, оснащенные потрясающей электроникой, потрясающими системами наведения, начиная с телевизионных и кончая звездными, астрологическими. Ракета ловила в окуляры звезду и вела свою махину по звездам, по небесным созвездиям. Я видел производство, создававшее невиданные сплавы, я видел производство, которое занималось обогащением урана, создавало новые технологии. Это была коллекция высоких технологий, хайтеков. Эти технологии были, конечно, засекречены
внутри военно-промышленного комплекса, они не выплескивались наружу. У нас были третьеразрядные телевизоры, но некоторые из них до сих пор работают после того, как «Panasonic» уже сгорел, сдох. У нас не было этих великолепных стиральных машин, которые мы сейчас покупаем, а они через семь месяцев выходят из строя. У нас были такие тяжелые машины, которые могли стирать даже кирзовые сапоги...
И вот Бакланов меня пригласил на заключительное совещание, где собрались красные директора, на съезд директоров. Это были титаны, это были люди, которые ворочали миллиардами, которые ворочали технологиями, у которых был гигантский масштаб деятельности. Это были действительно красные
директора. И я наблюдал, как эти бизоны советского огромного царства жаловались, просили финансирования, спрашивали, что такое конверсия. Бакланов сказал: «Выступи перед ними». И я выступил. Я пересказал им свою статью «Трагедия централизма». Я им пророчил, что их производство очень скоро будет разграблено и уничтожено; что разрушение централистской экономики приведет к хаосу, отсутствию управляемости; что
демократические процедуры, которые внедряют сюда, приведут к тому, что некоторые из них будут переизбраны на проходимцев и бездарей; что исчезнет сырьевая база; что исчезнет сама оборона, потому что в ней не будет нужды. Они слушали, помню, меня угрюмо, смотрели на меня как
на идиота или врага. И потом говорили Бакланову: «Зачем вы его выпустили, зачем он нам эту чернуху порет?» Они не верили в то, что такое возможно.
Совсем недавно, год назад, я был на Урале, я видел, что большинства этих производств просто не существует, их сожрали. Пришли бандиты, распродали скопившиеся драгоценные металлы, вывезли станки, другие забили эти станки насмерть. Вместо ракет там стали производить зубные щетки. Кто-то из директоров скурвился и сам стал богачом, другие погибли от инфаркта. Сейчас Урал — трагический Урал. «Уралвагонзавод», который мог бы сейчас выпускать танки Т-92, загибается. Это может кончиться тем, что он будет выпускать опять какие-нибудь коляски вместо танков.
Сейчас на Урале самое интересное из всего, что можно посмотреть, это, конечно, Ганина Яма — рудник, куда в июле 1918 года были сброшены обугленные останки царской семьи. И вместо, повторяю, этого гигантского сталинского индустриального Урала, где были сталь, молибден, титан, звездолеты, баллистические траектории, лаборатории, суперученые, осталась одна Ганина Яма.
Это еще один элемент перестройки, еще один результат взлома Берлинской стены. Сюда сквозь Берлинскую стену устремилось НАТО, сюда пришли те, кто потом эти производства раскассировал, американцы пришли на эти производства. Они вывозили вагонами научную секретную информацию,
они перекупали ученых. Вот что такое великая победа гуманизма у Бранденбургских ворот, у Берлинской стены. Как мне хотелось бы присоединиться к этому торжеству нашего президента и вообще всех президентов мира, и пожать руки Колю и Горбачеву, и сказать: «Горбачев, спасибо тебе, что ты разрушил мою Родину, спасибо, что ты обрек моих соотечественников и меня самого на столько мучений, страданий, спасибо тебе, что ты сделал Россию жалкой, униженной и оскорбленной». Я этого никогда ему не забуду и не прощу.
Берлинская стена — это часть технологий. Берлинская стена — это рубеж, до которого соревновались, состязались, сражались, иногда с оружием, иногда интеллектами две суперсистемы — Запад и Советский Союз. Это была крохотная часть обороны. Берлинскую стену сломали, так же как сломали стену на Востоке, то есть вывели наши войска. Это была победа их информационной культуры над нами. Горбачев был частью их технологии, вот в чем драма. Еще один фрагмент. Все эти события были связаны также и
с тем, что надо было подготовить разгром армии, надо было обезопаситься от армии, чтобы в момент «Ч», а таким «Ч» был ГКЧП, армия повела себя бездарно и беспомощно вместе со своим генералитетом. Надо было обескровить армию. И армию уничтожал Горбачев. Он ввязывал ее в межнациональные конфликты, он бросал ее на подавление этих конфликтов, а потом сам отскакивал в сторону и армию делал мишенью для нападок со стороны кого угодно. Так было в Баку во время Бакинских событий, так было в Тбилиси, так было в Фергане, так было в Вильнюсе и так, в самом начале, было в Карабахе.
Я был участником перестроечного карабахского конфликта. Борьба за принадлежность Нагорного Карабаха в XX веке уже дважды становилась причиной кровопролитных армяно-азербайджанских столкновений — в неспокойные 1905–1907 и 1918–1920 годы. И теперь борьба за переподчинение Карабаха Армении была спровоцирована горбачевской демократизацией, то есть ослаблением централизованной власти. Я видел, как конфликт разгорался, я видел, как заводился этот карабахский процесс с того момента, когда зимой 1987/88 года из Кафанского района Армении были изгнаны кафанские азербайджанцы. Армяне выдавили их, погнали их через перевал с детьми, стариками, там люди погибали. Часть этих людей перешла через горный хребет и пришла в азербайджанский Сумгаит. Сумгаит был наполнен этими оскорбленными и полуизбитыми азербайджанцами, он был наполнен еще и лимитой, он был наполнен еще и бандитами. И там произошла акция реванша, этого страшного реванша, когда резали армян.
Не потому, что они армяне, а потому что это была месть за кафанские избиения. Это была страшная бойня. Она же шла и в Карабахе.
Вместо того чтобы ввести туда войска, подавить эту кровавую заваруху в зачатке, как это делали американцы во время внутренних восстаний, Горбачев сказал: «Пускай они разбираются сами, это вопрос внутренний Азербайджана и Армении». Этот внутренний вопрос перерос в войну, и в эту войну была втянута, вмешана армия. Советские солдаты воевали как на
стороне азербайджанцев, так и на стороне армян. Вчерашние братья по оружию сражались как наемники, как убийцы собственной страны. Это было ужасное зрелище.
В Азербайджане судьба свела меня с удивительным человеком, Виктором Петровичем Поляничко. Поляничко был главным советником Наджибуллы в Афганистане, по существу, вторым после него человеком. Там мы с ним и познакомились. После Афганистана он был назначен вторым секретарем ЦК
компартии Азербайджана, управлял этой карабахской войной с азербайджанской стороны. Опять встретившись, мы с ним много говорили о происходящем, он мне там помогал, показывал ландшафты этой войны.
Поляничко был очень интересным и сильным человеком. О нем говорили, что если бы он был жив осенью 1993 года, то, вполне вероятно, не было бы этой бойни в Москве, потому что он имел влияние на Черномырдина. Он вообще был влиятельный человек, он не допустил бы этой крови. К сожалению, 1 августа 1993 года его убили во Владикавказе. Он очень многое понимал. Это убийство до сих пор не раскрыто.
Я никогда не забуду, как мы с ним провели наш последний день в Азербайджане. Он пригласил меня на берег Каспийского меня, это была госдача. Мы сидели с ним на берегу моря, в райском саду, где не было никого, только какие-то райские птицы летали. Обернувшись белыми простынями, как два римских патриция, мы пили вино, вкушали виноград и говорили, говорили, время от времени бросались в море, возвращались.
Мы предчувствовали конец империи, мы чувствовали крах великой имперской страны. Это чувствовали и он, и я. И вот мы таким образом прощались друг с другом, прощались со страной, прощались с красной империей.
