Газета «День», основанная незадолго до ГКЧП в начале 1990-х годов, до 1993 года была средоточием политической, духовной, идеологической оппозиции, вокруг которой сложились целые кольца Сатурна, включавшие в себя разносторонние идеологии, разносторонние персоналии политиков, судей, мистиков, священников, военных и генералов. И вот это единое рождалось на разломе двух эпох. Откалывался, уходил в прошлое советский период.
Разрушенная советская империя искрила, кровоточила, обливалась слезами, кричала, орала, чертыхалась. От нее отделялось новое единое — единое новой русской эпохи, эпохи либерализма. И вот в этих сгустках огня,
криков, готовящегося восстания, восстания 1993 года возникла наша газета. Она возникла как чудо, как случайность. Ничто не предвещало появления «Дня». Потому что накануне этой катастрофы 1991 года, в течение всех восьмидесятых годов хитрый серый лис перестройки — Александр Николаевич Яковлев, обучавшийся в Колумбийском университете, изучавший там технологии психовоздействия на среду, на народ, утонченные манипуляции человеческим сознанием, провел огромную работу по перевербовке редакторов и коллективов ведущих СМИ. К 1991 году у либералов были практически все электронные СМИ, все телевидение, все радио, практически все крупные газеты. Даже газета «Правда», казалось бы, оплот красных идей, совершила в ту пору омерзительный поступок.
Эта газета сбросила со своей первой полосы ордена: два ордена — Ленина и Октябрьской Революции. Бросила в грязь. После чего мы подобрали эти ордена из грязи, и несколько номеров «День» носил их на себе, укоряя этих трусливых, постылых коммунистов той поры.
Газета «День», повторяю, оставалась одной из немногих оппозиционно-патриотических газет. Может быть, еще «Советская Россия» во главе с Валентином Васильевичем Чикиным и «Русский вестник» во главе с Алексеем Алексеевичем Сениным. Сражения, которые мы выдерживали в ту пору, были веселые и страшные. Они были увлекательные и кромешные.
Они напоминали взлеты с аэродромов оставшихся фанерных истребителей, «Яков», которые поднимались в военное русское небо, наводненное эскадрильями «мессершмиттов». Вот это железное, урчащее, ревущее множество «мессершмиттов» бросалось на нас, желая растерзать, уничтожить, растоптать. Мы вывертывались, вели эти карусельные бои, прижимали их к земле, иногда садились во ржи с пробитыми крыльями. По_
том опять поднимались и сражались с ними.
У нас была тактика — тактика, порожденная той порой. У нас не было денег, у нас был маленький тираж, у нас было крохотное, небольшое помещение. Нас родили, чтобы сразу бросить. Нас бросили сразу в это море политическое. Но мы уцелели. Мы придумали такой прием: мы яростно, нагло, весело, иногда по-свински цеплялись ко всем господствующим СМИ.
Врывались в их среду, набрасывались на их редакторов, оскорбляли их идеологии, эпатировали. Чего стоит, например, одна из тирад, которая прошла в нашей газете в ту пору. Мы назвали газету «Известия» Голембиовского, тогда отличавшуюся особым либерализмом, «пульсирующей маткой сионизма». Этот термин был подхвачен всеми СМИ, в том числе самими «Известиями», и разнесся по всей стране. И вот, нападая на нас, огрызаясь, откликаясь на наши упреки и оскорбления, они несли весть о нас по всей нашей стране. Мы добились того, что, имея ничтожный
тираж, мы довели его к концу существования нашей газеты до трехсот тысяч экземпляров. Это была огромная победа.
В чем заключалась феноменология нашей борьбы, нашей духовной работы, нашей идеологии? Победили после 1991 года в стране либералы, небольшая, крохотная, очень энергичная, экспрессивная, поддержанная за рубежом группа либералов. Победило либеральное меньшинство. И было опрокинуто,
свергнуто, отторгнуто от власти огромное, подавляющее красное большинство, неподвижное, неповоротливое, как некие красные динозавры эпохи мезозоя. А вместе с ними и русские националисты, поднимавшие голову уже в последние годы существования советской власти. И Советы, и монархисты, и националисты были одинаково ненавидимы либералами.
Либералы, пугаясь своего одиночества, пугаясь этого огромного, неподвижного, таинственного для них массива оппозиции молчаливой, старались стравить красных и белых, старались продолжить Гражданскую войну, которая не затихла с 1918–1920 годов. Старались этой войной ослабить всех других, превратить все поле идеологическое в свару, в склоку. Наша газета выступала против этого изначально. Мы изначально стали выстраивать союз, альянс красных и белых. Изначально старались прекратить гражданскую рознь. Изначально выстраивали сложнейшую, интереснейшую композицию красно- белой имперской идеологии.
И вот мы формировали этот коктейль, ожидая, что он превратится в синтез, в новый какой-то напиток идеологический красно-белых представителей. Например, в нашей газете выступал красный генерал, сталинист Альберт Михайлович Макашов. Мы обычно предоставляли слово этим людям, давая им огромное газетное пространство. Целые гобелены вывешивались с их идеями, с их философией, с их проклятиями, с их футурологией. А рядом с красным генералом Макашовым, одновременно с ним выступал утонченный, мягкий, светоносный русский либерал, патриот Сергей Бабурин. Они несовместимы были по своей консистенции. Но они присутствовали в газете
«День» как нечто единое, нечто близкое друг другу. У нас выступал Эдуард Лимонов, который только что вернулся из эмиграции, был еще наполнен своими сартровскими идеями, парижским изгнанничеством, варьете. Только что издавший в России свой инфернальный роман «Это я, Эдичка». И одновременно с ним в нашей газете выступал владыка Иоанн, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский, светоч православия, абсолютно мистический, фундаменталист русский. У нас выступал коммунист Геннадий Зюганов. Тогда он начинал свое восхождение. Мы давали ему трибуну, мы создавали вокруг него поле, такой ансамбль людей и идей. Он выступал. А рядом с ним выступал с большими интервью и статьями Игорь Ростиславович Шафаревич, известный антикоммунист, человек, который в свое время находился в тройке самых значительных советских диссидентов. Ими были Сахаров, Солженицын, Шафаревич. Каждый пошел своим путем. Солженицын ушел в эмиграцию, в такой либерал-национализм, патронируемый западными людьми. Сахаров вместе с Еленой Боннэр, по существу разваливал Советский Союз. А Шафаревич, провозвестник этой удивительной, до сих пор живой философии о малом народе, который оккупировал большой народ, он присутствовал на нашем поле. Удивительный случился курьез в нашей газете. Мы в ту пору вели интересные переговоры. Играли, может быть, а может быть, работали вместе с так называемыми новыми правыми. Те европейские группы, очень небольшие группы, которые остались после крушения консервативной революции в 1945 году, после разгрома этой огромной, скажем, фашистской среды, из которой были вырваны самые главные виновники геноцида,
еврейских побоищ, военных походов. На периферии остались отдельные как бы всплески того движения, европейского движения XX века — итальянского, бельгийского, немецкого. В Россию приехал Тириар, бельгиец, который отсидел в тюрьме у себя на родине за сотрудничество с фашистами, за коллаборационизм. Он считался таким бельгийским фашистом. Он давно уже состарился, перестал быть политической фигурой, он отсидел свое, искупил свою вину. И он приехал в Россию посмотреть, что же здесь назревает за буря, чем она может кончиться. Мы пригласили его в газету. А вместе с ним пригласили Егора Кузьмича Лигачева, красного такого динозавра, который был самым яростным оппозиционером Горбачева, оставаясь фундаменталистом брежневского, советского строя. Они сидели у меня в кабинете, эти два человека, с переводчиком. Разговаривали, не понимая каждый, кто перед ним сидит. Не знали вообще друг друга. Они просто философствовали на темы мира, страны, культуры, Бога, революции.
И когда мы выпустили эту фантастическую беседу, оказалось, что у них нет глубинных противоречий. Мы сумели соединить, или время сумело соединить, представления крайних правых европейцев и этой погибающей советской партийной номенклатуры.
В ту пору, когда рухнул советский нормативный пласт, этот крупный купол, тяжелый, увесистый, не допускавший большого разночтения, в этом куполе, повторяю, скопилась масса маленьких бактерий, микробов, штаммов, маленьких субкультур, которые после разрушения купола вырвались на свободу. И одна часть этой субкультуры улетела в либеральный мир, а другая прилетела к нам, в газету «День», и наполнила нашу газету каким-то звоном, переливами, может быть, даже идеологией однодневок. А также и очень интересными идеологиями, которые живы по сей день.
У нас печатались провозвестники евразийской культуры, евразийцы. У нас печатались катакомбные христиане, сектанты, у нас печатались язычники, у нас печатались православные мистики, печатались в ту пору невесть откуда появившиеся оккультисты-кустари. У нас печатались левые, правые, азербайджанские националисты, иудейские фундаменталисты, которые
выступали против существования государства Израиль как сионистского государства. Весь этот звенящий мир, звенящая среда делали нашу газету удивительно интересной, живой, привлекательной и, по существу, потенциально важной. Мы не были газетой в прямом смысле слова. Все эти респектабельные газеты, их здания, лифты, коридоры, кабинеты, редакторы, замы главного редактора, референты, вся эта сложная иерархия, командировки за границу — весь этот классический газетный мир был нами отвергнут. Мы были газетой-прокламацией. Мы каждый номер, поскольку нас, патриотов, было очень мало, использовали не для разглагольствований, а для удара, для агитации, для страстной проповеди. Мы были газета-листовка и одновременно газета-скрижаль, потому что мы в нашей газете публиковали такие высокие, может быть, даже высокопарные идеи, связанные с родиной, государством, русским раем, русским Богом и русским грядущим.
Удивительны были наши посиделки того времени. У нас была одна большая комната. В ней я проводил совещания, планерки, которые проходили иногда в полном составе, иногда к нам на планерки забредали иностранные люди, мы их не прогоняли. Один раз зашел какой-то военный, отставник, которого потом мы видели на баррикадах у Дома Советов. Очень часто появлялся Зюганов со своими референтами. Он приходил вальяжный, садился, пил чай, молча участвовал в наших обсуждениях.
А потом, после планерки, у нас собирался штаб, так называемый теневой кабинет, где у Зюганова была роль, по-моему, министра просвещения. И мы в этом теневом кабинете вырабатывали, конечно, иллюзорные, имитационные рекомендации власти, правительству, критикуя их за все обвалы, которые шли в то время. Потом вдруг это совещание превращалось в попойку, потому что продавались очередные тиражи, шли шальные деньги,
эти безумные трёшки, десятки замусоленные. Их приносили наши распространители и вываливали мешками, грудой, как опавшие листья, на мой редакторский стол. И потом, после завершения наши женщины мусолили, считали, обвязывали резиночками, складывали эти пачки, чтобы мы могли издавать следующий номер газеты. А во время этих торжеств, во время этих безумных денег, конечно, на столе появлялись вино, водка, нарезка, хлеба. Садились люди, бражничали и валяли дурака. Вплоть до того, помню, что мой заместитель Владислав Шурыгин, блестящий журналист, герой 1993 года, и Лимонов братались и, выпив по стакану вина, решив назваться кровными братьями, взрезали каким-то огромным клинком себе руки, обмазали друг друга своей кровью. Вот такой был сумасшедший, безумный магический ритуал.
Эти постоянно меняющиеся мизансцены в нашей газете не мешали нам, правда, работать и издавать суперномера. Вот эти попойки, о которых я рассказал, никогда не были безобразными. Это были пирушки. Это были пирушки артели, пирушки ватаги, которая всласть наработалась, а потом решила, как некие лесорубы, нарубив дров или поваляв деревья, сесть и рас_
пить бутылку.
После этих попоек газета могла превратиться в вербовочный пункт, куда являлись нелегально люди, которых мы переправляли по нашим каналам в воюющую Абхазию, или в воюющее Приднестровье, или в Югославию. Это были волонтеры, это были добровольцы, это было казачество, это были разочарованные офицеры, это были такие подвижники. Мы давали им адреса, рекомендации, потому что газета «День» была своего рода путевкой во все эти закрытые зоны. Иногда снабжали рекомендательными письмами к нашим друзьям — абхазам, приднестровцам или сербам.
Или вдруг приходил к нам Лимонов со своей женой Натальей Медведевой, с гитарами, и наша редакция превращалась в некое кабаре. Она пела своим густым, низким, чуть прокуренным голосом какие-то восхитительные романсы, песни, шансоны, которые пела в свое время в парижском варьете. Лимонов так скептически смотрел на нее, видимо, ожидая очередного подвоха. И мы становились таким поразительным варьете.
И снова планерки, и снова волонтеры, и снова в нашу газету начинали тащить медикаменты для раненых в Приднестровье. Кабинет оказывался заваленными одноразовыми шприцами, какими-то склянками, йодом, индивидуальными пакетами. Люди тащили это всё, они верили нашей газете, они хотели через нашу газету помочь борющимся нашим окраинам.
Весь этот сонм людей, голосов, поступков, иногда безумных, иногда возвышенных, иногда неприличных, а иногда суперблагородных, он, этот сонм, окормлялся удивительным человеком. Мы избрали себе в духовники отца Дмитрия Дудко. Должен сказать, немножко отвлекаясь в прошлое, что когда мы начинали наше кромешное дело, мы получили благословение. Был день, когда я приехал в редакцию «Советской России» к Валентину Васильевичу Чикину, и к нам туда специально на эту встречу приехал митрополит Иоанн, владыка Санкт-Петербургский и Ладожский. Он благословил две наши газеты —чикинскую, которая считалась коммунистической, красной газетой, и нашу, которая была газетой ГКЧП. Он благословил нашу работу, благословил на воссоединение белых и красных.
Благословил на то, чтобы русская идея растворила, претворила в себе этот разделяющий русский народ вихрь, красно-белый вихрь, который столкнулся в Гражданской войне. Он благословил нас, мы поклонились ему. И он дал нам напутствие на наше дело. Это было очень важно.
Второе благословение я получил перед самой кончиной нашей газеты в 1993 году, перед тем, как Фронт Национального Спасения, сложившийся опять-таки в недрах газеты, взялся за подготовку восстания, этой революции 1993 года в парламенте. Тогда меня пригласил к себе удивительный человек, Царствие ему Небесное, иеромонах Филадельф, насельник Троице-Сергиевой лавры. Потом он принял схиму и стал уже схимонахом Моисеем. Его имя в схиме было Моисей. Я не забуду, как посещал его келью. Это небольшое пространство чуть ли не в стене Троице-Сергиевой лавры. В келье, наполненной лекарствами, микстурами, чувствовался запах болезни, запах человеческой близкой кончины. Множество икон, множество горящих свечей. И на постели, на ложе лежит этот человек в черной схимнической рясе, на которой серебром начертаны Голгофа, череп, кости, словеса, которые напоминают нам о кончине, о загробной жизни. Я рассказываю ему
о нашем намерении, намерении сражаться за русское дело. И он своей слабой рукой благословляет меня и дарит мне нательный крест, который, кстати, я потерял во время событий 1993 года, он там растворился в этой беде, в этом огне, в этом пожаре.
И вот нас, повторяю, красных и белых, атеистов и верующих, и полуверцев окормлял отец Дмитрий Дудко. Этот поразительный человек, который оставил колоссальный след в православной жизни, и по сей день является для многих примером. Он был маленького роста, крохотный, с большой белой, серебряной копной волос, всегда улыбающийся, с синими глазами. Он к тому времени, когда стал с нами общаться, был уже блаженный.
Отец Дмитрий воевал, был ранен, он посидел в тюрьме за антисоветскую агитацию, хотя всегда говорил, что воевал не с советской властью, а с безбожием, он пострадал от чекистов, пострадал от сталинистов, он был диссидент такой. Явился к нам он блаженным. Мне кажется, он одно только мог говорить: «Братья, любите друг друга». Как Иоанн Богослов. И он нас пас, эту ватагу. И пас, надо сказать, не жезлом железным, а такой берестяной дудкой, из которой изливались дивные трели. Он был важен тем, что он принимал красный период истории. Большинство сегодняшних священников отвергают его, вычеркивают. Он принимал Сталина, он принимал героев войны. Он считал Зою Космодемьянскую, Александра Матросова, Виктора Талалихина, Олега Кошевого красными мучениками, которые, может быть, и не были крещены до войны, но приняли крещение, пролив свою кровь за Родину. Он вписывал их в пантеон наших святомучеников. Он нас одарял своими посланиями рождественскими, пасхальными. Его явление смиряло наше безумство. Представьте себе, вот в эту ватагу, где «слоны»-патриоты грохотали сапогами коваными, собираясь куда-то в Сербию на войну, а перед этим «пили из горла», как говорят, вдруг являлся этот агнец. Все усмирялись, садились и слушали чудесные возвышенные проповеди. Он помогал нам во всем. В частности, он помогал нам своей поддержкой во время наших судов. Ведь нам наши выходки не сходили с рук. В 1993 году нашу газету расстреляли, грубо говоря, из танка, как это сделали с Домом Советов. Мы к этому готовились. Нас хотели закрыть. Нас преследовали, предъявляли иски. Мы опубликовали, помню, в газете одну фотографию из «Шпигеля», где была снята колонна пленных немцев, идущая под конвоем наших солдат,
и подписали: «Так поведут демократов». Поднялся вой, визг, нас привлекли к суду, начались судебные заседания. На этих судебных процессах было много очень опасного для нас и тревожного, много курьезного и восхитительного. Например, готовится очередное заседание. Зал еще пуст. Стоит пустая клетка для подсудимых, пусты места судей, пусты места наших обвинителей. Мы пришли пораньше. И вдруг в зале появляется отец Дмитрий Дудко, маленький, в черной рясе, в епитрахили, у него в руках чаша со святой водой и кропило. И он начинает этим кропилом щедро кропить зал суда. Он окропляет нас, сидящих, ждущих этой очередной схватки, вдохновляет нас на битву. Он азартно, страстно кропит места наших врагов, то есть места нечистой силы, чтобы изгнать ее из зала суда. Он окропляет судейские места, судейский стол. И удаляется.
А в это время у входа в здание суда на тротуаре стоит невиданный пикет. Невиданный, потому что сейчас такой увидеть невозможно. Стоят все наши друзья-депутаты — Бабурин, Павлов, Астафьев, Зюганов, десяток их, у них на груди большие, от руки написанные плакаты: «Руки прочь от „Дня“!»,
«„День“ — это свобода!», «Долой ельцинизм!». Они создают такое живое кольцо, собирая вокруг себя толпы. И вот в зал суда приходят наши враги, потом судьи, они с удивлением обнаруживают, что все залито водой, они садятся по существу в лужицы, морщатся, но, делать нечего, ведут заседание. И, надо сказать, мы выиграли этот процесс. Сейчас это было бы невозможно. Сейчас суды абсолютно ангажированы. Когда все живут в страхе перед властями, такой процесс мы бы не выиграли. Неслучайно подобный процесс проиграл недавно Мухин со своей газетой «Дуэль». А мы тот процесс выиграли потому, что суды были еще советские, они помнили еще
идею права. Нас не дали тогда растерзать.
В ту пору пришли к нам в газету три поразительных человека. Я их без обиняков называю гениями. Это супермены. Три идеолога, которые до сих пор действуют в нашем идеологическом поле. Более того, в сегодняшних политических пространствах нет идеологов. Нет идеологов у «Единой России», нет идеологов у либералов, в широком смысле этого понятия. Нет
идеологов у коммунистов. А тогда эти три идеолога, эти три звезды взошли на небосклоне нашей газеты и нашей борьбы. Кто они?
Это Александр Гельевич Дугин. Тогда еще очень молодой человек, еще безбородый, безусый, пылкий, страстный, носитель радикальных правых информативных убеждений, которые потом он отлил в консерватизм евразийства. Абсолютный супермен. Знает множество языков, сканирует все пространство. Он впервые написал книгу о геополитике, по которой в итоге
геополитику стали преподавать в Академии Генерального штаба. Он опудрил своими идеями огромное количество людей, он создавал свои лектории, свою школу. Он, идеолог правого консерватизма, антиглобализма, ввел понятие «мондиализм» или «континентализм». Он вернул евразийство в нашу культуру.
Это исламский мистик Гейдар Джемаль. На мой взгляд, гигант, интеллектуал. Его огромный лбище, его нервная речь, напоминающая грохот небесного бубна, его представления о Боге, о земле, об историческом процессе, о провидении, его чтение Корана во время политических дискуссий — все это производило неизгладимое впечатление. Никогда не забуду,
как он шел в красных колоннах — это был период, когда он взаимодействовал с коммунистами, — на митингах около памятника Карлу Марксу. Выступали Зюганов, Анпилов, потом он поднялся на трибуну, поднял руку и на всю площадь прорычал в микрофон: «Аллах акбар!» И объяснил, почему зеленый ислам и красный коммунизм — братья по восстанию, по мировому восстанию.
И третий — это Сергей Ервандович Кургинян, несравненный гений, экстравагантный, изящный и неоспоримый. Он исповедник красного смысла, он исповедник левой идеи. Причем он исповедовал эту идею мистически. Он старался отыскать в революции и советском проекте ту трансцендентную, мистическую компоненту, объяснить красный смысл как продолжение русского космизма, стремление человечества в лице русских коммунистов одолеть смерть как таковую, зажечь погасшие звезды в самых отдаленных углах мироздания, воскресить потухшие галактики.
Вот эти три человека, сотрудничавшие в нашей газете, не выносили друг друга и постоянно находились в очень сложных взаимоотношениях. Заключали союзы друг с другом против одного из них. Но их присутствие, конечно, делало нашу газету не просто прокламацией, а своего рода школой, амвоном, с которого эти три проповедника несли свою весть. Я дорожу
дружбой с каждым из них, которая длится по сей день.
Отдельным направлением нашей деятельности были творческие вечера газеты «День». Мы их проводили иногда в Доме литераторов, а иногда созывались стадионы, измайловские трибуны огромные. Собирали тысячи людей. На этих вечерах исполнялись песни — от восхитительных русских романсов и народных языческих песен до сталинских «Артиллеристы,
Сталин дал приказ», «Броня крепка и танки наши быстры». На этих вечерах выступали наши дивные поэты — Юрий Кузнецов, которого сейчас нет, Татьяна Глушкова, тоже уже «пташка небесная», ушедший Николай Тряпкин, божественный поэт-мистик, неповторимый, жемчужина русской поэзии, Станислав Куняев. Это было действо, которое собирало надеющихся людей. И говорили, что у людей, сидевших в этих залах, на стадионах, были светящиеся лица, они ожидали чуда. Они рассматривали приход либералов как временную случайность. Они сулили им крах. Потом вставали и пели «Прощание славянки».
Я помню вечер, посвященный освобождению из тюрьмы членов ГКЧП. Мы собрались в Измайлове. Пришли практически все бывшие узники. Пришел Язов, пришел Крючков, пришли генералы КГБ, пришел генерал Плеханов, пришел Бакланов, пришел Шенин, пришел Варенников. Вся эта выпущенная из тюрьмы когорта пришла на этот вечер. И зал рукоплескал им, славил их, бросал к их ногам букеты.
И, конечно, на этих вечерах блистал несомненный бриллиант оппозиционной борьбы — Александр Глебович Невзоров. Он влетал в зал, только что сошедший с питерского поезда, ослепительный, чуть-чуть надменный, циничный, со своей такой пленительной улыбкой на устах. Зал аплодировал ему. Он был обожаем страной.
Наше взаимодействие — газеты «День» и невзоровской телепередачи «600 секунд» — было очень творческим. Обычно мы давали о Невзорове большие, крупные материалы. А он почти в каждом выпуске передачи, ссылаясь на газету «День», среди 600 секунд уделял, может быть, три секунды упоминанию о работе нашего направления. Он создал удивительную информационную культуру в этих крохотных «Шестистах секундах». Они состояли из двух частей. Во-первых, он был мастер эстетики распада. В своих миниатюрах, репортажах он показывал кошмар распада — распада городов, распада заводов, наступление помоек и свалок, мертвые тела. Показывал весь этот инфернальный мир, показывал трупные яды этого либерального времени, бесконечные стаи птиц, которые расклевывали оставшуюся страну. А в части своих передач он показывал русский ренессанс. Он делал беседы со Львом Николаевичем Гумилевым о его мистике пассионарности. У него часто выступал снятый прямо на паперти в золотой ризе владыка Иоанн. И вот это сочетание мистического будущего, прекрасного русского будущего, и высочайшего интеллектуализма, и вот этой эстетики распада выказывало в нем, конечно, потрясающего мастера. И он ушел, к сожалению, из тележурналистики — он занимается сейчас лошадьми. Но тогда он вместе с нашими товарищами, бойцами отправлялся на эти войны в Приднестровье, в Сербию, в другие горячие точки. Он пролетел как метеор через всю русскую журналистику, через всю оппозиционную публицистику.
Конечно же, мы должны были погибнуть. Мы не должны были выжить. Потому что мы наблюдали, как во время всего этого безумства 1990_х годов, ставших для многих триумфом, создавался новый шоу-бизнес, который возводил на пьедестал наглеющую шпану, как создавались галереи художников, как посреди этой яркой, пестрой и шумной, непрерывно длящейся процедуры празднества умирала великая советская цивилизация. Умирали гигантские подводные лодки, умирали заводы, выкрадывались и выносились за рубеж технологии, увозились накопленные за десятилетия запасы драгоценных металлов, исчезали научные школы. Шел ко дну материк советской цивилизации. Шла ко дну красная Атлантида. И все, что над ней клубилось, это были пузыри, которые уходили из отсеков затонувшей подводной лодки. И мы были газетой, которая пела реквием уходящей Атлантиде. Мы не позволяли ей умереть молча. Мы провожали ее
своими песнопениями. И мы были теми, кто мстил. Мы были мстителями за эту гибель. Мы сражались. Я помню, во время войны в «Правде» печатались главы из шолоховского романа, который назывался «Они сражались за Родину». Я с полным правом могу сказать о своих товарищах, о своих друзьях, о газете, о всех, кто работал с нами, — мы сражались за Родину.
Я сказал, что мы должны были погибнуть. Слишком неравными были силы. Мы не погибли, потому что нам помогали. В государственных структурах еще оставались советские патриоты. Они были в прокуратуре, они были в судах, они были в министерствах. Они поставляли нам тайную, уникальную информацию. Мы в газете печатали, например, тайную переписку между тогдашним министром иностранных дел Андреем Козыревым и американским госсекретарем, касавшуюся Югославии. Мы обнародовали эту предательскую переписку. Однажды нам принесли запись фонограммы разговора по закрытой телефонной связи Ельцина и Буша-старшего. Текст этой фонограммы мы опубликовали. По нашим публикациям устраивались расследования в министерствах, ловили там «предателей». Ничего не получалось, мы не выдавали тайны. Бывало иногда совсем уж невмоготу — не было денег, нечем было платить за аренду помещения, за типографию, казалось, всё, сейчас мы закроемся. Мы собирали совещание и думали, что делать. Помню, во время одного из таких совещаний, которое длилось часов пять, наверное, в приемной меня поджидал какой-то человек. Секретарша входила: «Вас ждут, вас ждут». Я выглянул: невзрачный человечек в каком-то резиновом плаще, согбенный. Подумал, что какой-то старичок с разговорами.
И я его там, в приемной, держал, не до этого мне было. Потом, когда я уже обалдел от всех наших разговоров, говорю ему: «Заходите». Он вошел с какой-то большой кошелкой, сказал, что знает о наших трудных временах, и вывалил из этой кошелки на стол кипу денег, огромное количество денег. Кто он был, я не знаю. Был ли он подпольным миллионером советским, или каким-то казначеем, который убегал от преследования, я до сих пор не понял. Даже лица его не запомнил. Помню только его резиновый плащ, потертую сумку и вот эту гору высыпающихся из нее спасительных для нас денег.
Поэтому мы не погибли. Мы остались на поверхности, и мы уцелели. Нас сгубили не суды, нас сгубила не нужда, нас сгубили расстрельные дни 1993 года. Именно в газете «День» зародился Фронт Национального Спасения. Именно в нашей газете публиковались будущие лидеры Фронта Национального Спасения. Вся когорта — и генерал Макашов, и Зюганов, и Бабурин, и генерал Стерлигов и многие другие. Мы создали этот фронт, мы двинули его в Дом Советов. Мы заставили плясать под нашу дудку Верховный Совет, Хасбулатова и Руцкого. И мы, газета «День», воевали на баррикадах, возведенных у Дома Советов его защитниками. Моего заместителя Влада Шурыгина ранило в этом бою. А нашу газету «День», которую мы проносили тоннелями в осажденный Дом Советов, уничтожили 4 октября вместе с пылающим Домом Советов.
Мы перестали существовать в тот момент, когда танки начали стрелять по Дому Советов. Танки долбили своими снарядами Дом Советов. Бэтээры и 118-й десантный полк штурмовали баррикады, расстреливая безоружных людей. А в нашу редакцию явились люди Гайдара. Накануне Гайдар, в то время первый зам председателя Совета министров, пригнал к мэрии грузовики с автоматами — по-моему, те автоматы принадлежали МЧС — и раздал это оружие своим сторонникам, которые стекались со всей Москвы в течение ночи к мэрии на Тверской. Группа этих автоматчиков явилась рано утром в редакцию нашей газеты «День», устроила засаду и поджидала нас, чтобы взять тепленькими. Мне позвонили и сообщили о засаде, о том, что нас ищут и нам грозит арест. Но мы не поддались, не пошли туда. Мы с друзьями, моим заместителем и ответственным секретарем тайно пробирались по этой уже окровавленной Москве, чтобы уйти в леса.
Помню телерепортаж, который потом показывали из нашей разгромленной редакции. Вел его известный журналист, не называю его имя. Он, такой вальяжный, такой элегантный, прославился тем, что в дни перестройки в своих полуночных телепередачах одеколонным, слащавым голосом беседовал с приглашенными аристократами, князьями, графами, демонстрируя нам хорошие манеры. Вот и теперь он был само воплощение аристократизма русского, будто опять князь Голицын или князь Оболенский явился в эфир. Он в те дни нарядился в камуфляжный костюм, в бутсы. Российская армия тогда не имела такой формы, это была форма натовца. Он с камерой пришел в нашу газету, снимал интерьер моего кабинета. И вдруг я увидел в этом интерьере портрет Гитлера. Они поставили там портрет Гитлера, чтобы назвать нас красно-коричневыми. Это был мерзкий этюд.
В лесах мы скрывались несколько дней у нашего друга Владимира Личутина. Валили деревья, пьянствовали, плакали, проклинали, говорили о будущем и, наконец, вернулись в дымящуюся пожарищем, зловонием недавнего избиения Москву, где еще не кончился комендантский час. Я собрал свой коллектив и сказал: «На дворе время кромешное. Все вы можете уйти из редакции, никто не упрекнет вас. У всех вас семьи, молодые жизни. По нам стреляли из танков, по существу, мы ранены. Мы коллектив подранок. Расходитесь. Кто же останется, с теми будем выпускать новую газету, газету „Завтра“». Никто не ушел. И этот коллектив стал выпускать новую патриотическую газету «Завтра».
Сложились два политических периода. Период, на который пришлась деятельность «Дня», был один. Он был до расстрела, когда была возможна демократическая процедура. А после расстрела, когда танки Ельцина, великого демократа, потопили в крови страну и Москву, была принята на крови новая Конституция, эта священная корова сегодняшних демократов, возник другой политический период. Народ был шокирован, он был подавлен, он был репрессирован страшно. И газета «Завтра» развивалась совсем уже в других условиях. Была совсем другая тактика. Мы потеряли тираж, мы, по существу, начинали заново.
Сегодня все либералы славят приход к власти Михаила Сергеевича Горбачева, 25 лет перестройки. Умиляются, какой замечательный человек, он даже спел романс какой-то по телевидению. А я понимаю, что этот человек был подобен Иуде, он предал страну, партию, уничтожил великую державу, великую цивилизацию. И теперь он своими лукавыми, можно даже сказать, блудливыми глазами смотрит на нашу русскую трагедию. Видимо, не знает, что тридцать сребреников Иуды прокляты с евангельских времен.
