Газета «Завтра» сменила газету «День» и самим своим названием направлена в чаемое нами бесконечно прекрасное русское будущее, которое нас отделит от сегодняшних дней (катастроф, пожаров, взрывов, металлов, начиненных взрывчаткой). Газета «Завтра» возникла из пепла сожженной газеты «День».
Я рассказывал, что газету «День» по существу истребили в день восстания 1993 года, когда по парламенту стреляли танки Ельцина. Молодчики, которым накануне Гайдар раздал автоматы, — помню подогнанный к мэрии грузовик с автоматами, принадлежавшими МЧС, и как их разбирали добровольцы, волонтеры, тут же сколачивая бригады, — в редакции «Дня» устроили засаду и разгромили помещение. Уже к вечеру 4 октября и на следующий день шла ловля. По Москве шныряли люди в масках, по существу «воронки», врывались в дома, отлавливали лидеров восстания. Были арестованы Константинов, Анпилов, Макашов, Хасбулатов, Ачалов, тюрьмы полнились восставшими.
Не скрою, я был чрезвычайно подавлен, удручен и находился в панике, как и в 1991 году во время ГКЧП, когда рушился Советский Союз и мне казалось, что все демонические силы сорвались, вылезли из своих старых чердаков, вея над Москвой, сея страх в сердцах государственных сторонников Советского Союза. Все это повторилось в 1993 году, казалось кошмаром. День померк. Люди торопились уйти с улиц. В каждом грузовике, особенно в военном, чудилась кровь, чудилось насилие. Я не мог в эти дни смотреть на военную технику. Я всю жизнь провел на войнах и для меня бронетранспортеры или кунги всегда были связаны с моими путешествиями, с моими друзьями, с моим военным опытом.
Мы — я и несколько моих друзей — спасались от погромов, напомню, сначала в лесах, а потом у Владимира Личутина, откуда могли наблюдать за событиями. Все патриотические средства информации были закрыты, уста патриотической прессы сшиты жесткой кровавой дратвой. На народ обрушился мощнейший прессинг либеральных СМИ, электронных СМИ, которые продолжали делать то дело, которое начали ельцинские танки, — они добивали законность, они угнетали общественное сознание, они лили ушаты грязи на восставших. Они торжествовали победу. И мы решили вернуться в Москву и выпускать свою газету.
У нас не было регистрационного удостоверения. Я нашел среди своих друзей-писателей регистрационный документ на газету, которая, может быть, никогда не выходила, она называлась «Время и мы» или «Мы и время». Мы наскребли деньги и поехали в Белоруссию, чтобы там выпустить эту газету. Наши друзья и братья белорусы отпечатали первый номер этой газеты. Она еще, повторяю, не называлась «Завтра», она называлась странным именем «Время и мы». Но это была ласточка нашего «Завтра».
Что мы в этой газете сделали? Мы разместили на развороте снимки восстания. Мы предъявили эти улики народу и нашим палачам. Мы показали расстрелянных людей. Мы показали сожженную баррикаду. Мы показали знаменосца, который попал под пулю: он лежал на асфальте, накрытый знаменем с серпом и молотом. Показали гору трупов в Останкине. Мы показали лица карателей. Это был огромный боевой репортаж, это была хроника восстания.
Мы напечатали газету, и наши сотрудники понесли ее в московские переходы и в метро. Для того чтобы нашу газету узнали, ассоциировали ее с газетой «День», на первой полосе большими рублеными черными литерами была набрана моя фамилия — Проханов, а более мелкими — «Время и мы». Эту газету разобрали вмиг и требовали допечатки тиража. Это был прорыв, это было продолжение нашего восстания. Мы сломали блокаду информационную. Мы ворвались в это царство, где господствовали электронные либеральные СМИ. Нас это страшно вдохновило, и мы напечатали еще одну газету в Смоленске, такую же нелегальную газету. За это время мы зарегистрировали «Завтра».
Газету «Завтра» типографии отказывались печатать, они понимали, чем все это пахнет. Там просматривали материалы, хотя газета была вполне легальная, но, получив директиву Центра, типографии отказывались печатать нашу газету. Эти красные типографские директора в ужасе избегали нас. Тогда Олег Семенович Шенин, Царствие ему Небесное, гэкачепист, наш друг, договорился со своими коллегами, со своим друзьями в городе Красноярске, в Восточной Сибири. Туда еще, видимо, не докатилась волна паники, террора и депрессии, и там согласились отпечатать нашу газету.
Мы полетели с моим заместителем в Красноярск. Там наши друзья, два замечательных человека — Олег Пащенко, который возглавляет сейчас «Красноярскую газету», и Владислав Юрчик, сейчас член фракции КПРФ, а тогда возглавлял крайком партии в Красноярске, — свели нас в типографию к своему знакомому. И тот, корчась, неохотно, всего страшась, напечатал нашу газету.
Так первый номер газеты «Завтра» мы везли из Восточной Сибири. Газета проходила путем наших землепроходцев, путем дивизий сибирских, которые торопились к Москве в 1941 году. Она приехала в Москву через несколько дней в почтовом вагоне. Мы встречали ее ночью на Ярославском вокзале, ожидая подвоха, ожидая засад, видя в каждом проходящем мимо носильщике соглядатая службы безопасности. Мы сами разгружали вагоны, тащили на себе тюки с тиражом, стараясь поскорее укрыть их в коридорах нашей редакции. И вот на следующий день появился в продаже первый номер газеты «Завтра». Мы выручили огромную по тем временам сумму денег, которая позволила нам резко увеличить тираж. Таким образом, стала выходить наша газета.
Газета «День» выходила тиражом около трехсот тысяч экземпляров, но после этих танковых ударов мы вынуждены были потом восстанавливать такой же тираж «Завтра» постепенно. Не было сети распространения, не было достаточно средств для массового тиража, тормозили дело другие трудности.
Главная задача в ту пору для нас была одна. Мы хотели увековечить, написать своими красками картину восстания, икону 1993 года, чтобы этот расстрел не ушел втуне, чтобы он не был замылен, чтобы о нем не забыли. Мы хотели из этих событий создать мистический символ кровавого жертвоприношения, который патриотическая оппозиция принесла на алтарь Русского государства. И мы всячески создавали эту икону. И то, что теперь эта икона существует, и каждый раз 4 октября по Москве идет шествие, несут портреты убитых баррикадников, выносятся хоругви, выносятся знамена, проходят митинги, в этом есть отчасти и наша заслуга.
Вторая задача, очень важная задача — сломить депрессию. Потому что, повторяю, это был разгром, это было поражение народно-патриотического движения. Все лидеры находились в тюрьмах. Народ был в отчаянии. У кого-то появился скептицизм, у кого-то пессимизм. Царили истерика, паника, разочарование, разброд. Искали виновных во всем этом. И мы своими публикациями старались опять выстроить ряды, старались внушить людям идею отпора, идею будущей победы, не давать им падать духом. Мы создавали атмосферу бесстрашия, атмосферу сражения, атмосферу будущего возмездия.
Кстати, в то время либералы придумали для нас как бы лейбл, они стали нас называть «красно-коричневыми». Это значило, что в Доме Советов были красные (коммунисты) и коричневые (фашисты). И этот ярлык был довольно страшным, он подразумевал, что мы — это ненавистные коммунисты, повинные в семидесятилетней трагедии страны, и мы —
фашисты, по существу гитлеровцы, которые были виновны в развязывании войны, во всех бедах, которые обрушились на русский народ. Мы сумели это переосмыслить, мы сумели превратить это клеймо из бранного в образ сопротивления. Мы гордились: да, мы — красно-коричневые. Кстати, целая эстетика русских икон красно! коричневая, эти иконы багряносмуглые. Мы красные, потому что мы пролили кровь, и она
продолжает бушевать в наших венах. И мы коричневые, потому что это цвет запекшейся пролитой крови.
Так мы стартовали. Некоторое время мы были просто одиноки, потому что 20 дней все патриотические газеты — их было немного — такие как «Советская Россия» или «Русский вестник» — были закрыты. Шел комендантский час, запрет на публикации. Мы даже не пытались восстановить газету «День», потому что знали, — «Дню» не бывать, его никогда не пустят опять на арену. Это была самая ненавистная для либералов газета, это была газета восстания. Поэтому мы оставили эту марку в стороне и стали выпускать «Завтра». Такая ветвь, которая расцвела из срубленного древа газеты «День».
Мы вели информационные войны. Говорят: свобода слова, пресса обязана нести правду, это источник информации. Я всегда смотрю на это с иронией, с отвращением. Никакой свободной прессы нет. Никакой свободной информации нет ни теперь, не было и тогда. Были информационные войны, были войны на уничтожение, на диффамацию. И мы вели эти войны. Мы завели целую рубрику «Электронная Хазария», имея в виду два крупнейших телеканала: ОРТ, которым владел Борис Березовский тогда, и НТВ, которым владел Владимир Гусинский. Мы их интерпретировали как нашествие, как новый каганат, который возник в Москве, и давали ему свой отпор.
Надо сказать, что это была пора очень сильного, резкого всплеска антисемитизма в России. По сравнению с сегодняшним уровнем антисемитизма тот превышал, наверное, трижды или четырежды нормы радиоактивности. Потому что наши советские евреи, которые захватили, по существу, всю собственность советскую, не стеснялись еще и гордиться этим. Появилась статья одного из олигархов крупных, где он говорил: да,
мы, евреи, владеем примерно 60 процентами финансов российского рынка и 60 процентами всей собственности. Такие публикации ошеломляли, они вызвали ненависть. И даже давно эмигрировавший в Америку Эдуард Тополь, очень талантливый еврейский писатель, опубликовал в 1998-м в «Аргументах и фактах» открытое письмо Березовскому, Гусинскому, Смоленскому, Ходорковскому и остальным олигархам под названием «Возлюбите Россию, Борис Абрамович!». Тополь писал: что вы делаете, безумцы? Вы натравливаете на нас русский народ. Вы делаете нас заложниками своего безумства, своей алчности, своей бессмысленной гордыни. И мы вели информационную войну с этой «электронной Хазарией». Это был интересный момент, за который мне потом пришлось расплачиваться.
Шла первая чеченская страшная война, кровавая, бессовестная, бесчестная по отношению к нашим воинам, нашим солдатам. Их гвоздили в ущельях блестяще вооруженные чеченские террористы, а в спину им били наши предательские кинескопы, наш журналистский корпус, который оплачен был Гусинским и Березовским. Тогда появилась информация о том, что ряд крупнейших российских банков (не называю их) крутит деньги, «отмывает деньги», которые оплачивают вот эти чеченские, террористические акты, направленные против наших войск. По существу, антиконституционная террористическая война отчасти оплачивалась деньгами, которые крутились в наших московских, российских банках, и мы говорили об этом
публично.
И вот один из олигархов пригласил меня на встречу. Камерная встреча в одной закрытой респектабельной библиотеке, где в стеклянных шкафах золотились корешки книг, священные писания, классики. И он пригрозил мне, сказал, что если вы не прекратите это, мы привлечем вас к суду, а если это не поможет, мы прибегнем к другим, более эффективным средствам. Я посмотрел на него внимательно и ответил: ну, я вас услышал, я вас услышал. Мы расстались. На следующий день я написал передовицу, которая так и называлась «Еврейский банкир и чеченские гранатометы», где рассказывал о вот этих отвратительных банках, спонсирующих чеченские террористические удары. Шла война, повторяю, и я был ранен на этой войне. Я не был ранен под Аргуном, на пластилиновом поле. Я не был ранен за Сунжей, где на улицах еще лежали трупы и шла стрельба в Старопромысловском районе. Я был ранен в Москве, у подъезда моего дома. Возвращаясь домой, я подвергся нападению. Мимо меня пробежал человек и ударил меня кастетом в затылок. Я просто вовремя услышал хруст земли под ногами, повернулся и удар не пришелся в этот опасный стык черепа и позвоночника, он прошел по касательной, но все равно я был выбит на какое-то время. Я три дня лежал больной, получив сотрясение мозга. Это была плата за эту передовую. Второй раз, буквально через три недели, нападение повторилось. Я до сих пор рассматриваю их с гордостью как свое участие в первой чеченской войне. Я участвовал в ней, но не под Аргуном, не под Ведено, а в московской подворотне на Пушкинской площади, где я тогда жил.
Конечно, вот этот пожар Дома Советов в Москве, эта вакханалия насилия, это попрание всех демократических мечтаний, тезисов, — они были ужасны не только для нас, патриотов, они сокрушили очень многих либералов. Например, таких известных среди них людей, как Андрей Синявский и Владимир Максимов. Синявский отсидел в советских лагерях по обвинению в антисоветской деятельности, в семидесятых эмигрировал во Францию, писал за границей антисоветские тексты, публиковал их, как и других авторов, в своем журнале «Синтаксис». Был, что называется, абсолютным тотальным диссидентом-антисоветчиком, эмблемой либерализма. Максимов тоже покинул в семидесятых СССР, издавал за границей литературно-религиозный журнал «Континент». Очень весомая в эмигрантских кругах фигура.
И вот эти два человека после трагических октябрьских событий 1993 года приехали в Москву, пришли в мою красно-коричневую, то есть «коммуно-фашистскую» газету, принесли свои материалы, с отвращением говорили о расстреле парламента, о чудовищном поведении либеральной интеллигенции в эти страшные дни. По существу, кумиры либерального мира отвернулись от всей этой мерзкой окровавленной пакости и принесли в мою газету, антилиберальную, которая пела сопротивление, которая сражалась вот с этой ордой, расстрелявшей парламент, они принесли мне свои статьи для публикации. Это был с их стороны огромный подвиг, но это была и победа нашей газеты.
Многое изменилось с приходом Владимира Владимировича Путина во власть. Взрывы домов, отставка Ельцина, та ночь, когда он бурчал в прощальном обращении к народу что-то про прощение, открывал кабинет и отдавал рычаги власти, уступая дорогу новому лидеру, мало кому известному, на первый взгляд, очень тихому, вкрадчивому лидеру, который произвел такой по существу переворот в политической власти в России. У меня была всего одна встреча с Путиным. Почти сразу после его переезда в Кремль мы встречались там небольшой группой журналистов с ним. Он, как обычно, опоздал на встречу —теперь мы знаем, что это его манера, — возможно, множество всяких дел, а может быть, некий прием, который заставляет ожидающих находиться в напряжении.
И вот Путин появился, разговаривал с нами. Я имел возможность его рассмотреть. У него интересная речь. Много очень интересных ответов он давал на наши вопросы. Они были так откровенны и так важны, что я не хочу их озвучивать. Но он на меня произвел какое-то странное впечатление. Он был тих, вкрадчив, тушевался. В нем не было ничего вальяжного, ничего величественного. Он производил ощущение шелестящей травы, у самых корней которой, тем не менее, проложен мощный электрический кабель. Если кто-нибудь, скажем, поддаст или охамеет и искусится на этот шелест, на это зеленое колыхание нежной массы, сунет туда руку, он получит, вероятно, удар страшной силы.
И многие, кстати, из олигархов потом получили этот страшный удар. Недаром свой роман «Господин Гексоген» я завершаю так: президент России после взрывов, перипетий летит в самолете, довольно красивом, и просит у летчиков позволения войти в кабину. Пилоты уступают ему место, говорят, чтобы он ничего не трогал, поскольку самолет летит на автопилоте. Летчики выходят в салон, разговаривают. Президента нет пятнадцать минут, полчаса. Что? Как он? Они входят в кабину, а там его нет. И только за окном, за блистерами тихонько промелькнула радуга, в которую превратился наш президент. То есть он и человек, и не человек, он и воздух, он и преломление света. Вот так я трактовал этот образ.
Однако это преломление света, повторяю, произвело мощнейший переворот. Были изгнаны из политики наиболее одиозные либералы. Было уничтожено ОРТ Березовского. Был разгромлен НТВ Гусинского. Оба они и близкие к ним люди были вынуждены эмигрировать. Другие олигархи присмирели, они уже в открытую не претендовали на власть или, вернее, признали Путина своим главным камергером и сказали, видимо, что власть принадлежит ему, а они будут как бы ему служить, будут его верноподданными.
И тогда произошло несколько очень интересных деяний. Путин совершил раскол патриотического движения. Он обратился со своим первым президентским посланием к нации, где базисные представления, экономика были абсолютно либеральные. Они были рыночные. Они были радикальные. Они были теми постулатами, которые, с нашей точки зрения, несли смерть русской цивилизации. Действительно, мы видим, что наша цивилизация погибла, она лишилась космоса, она лишилась промышленности и здесь царит чудовищный неолиберальный рынок. Но надстройка была патриотическая, государственная, формулы были патриотическими, и это искусило многих патриотов, особенно тех, кто тяготел к монархии, к белой империи. И вот этот единый фронт, который существовал в Доме Советов и который создавал газету «День», он распался. И поэтому мне кажется, что блестящая операция Путина по расколу патриотического движения состоялась. Она привела к очень тяжелым, длящимся на протяжении, может быть, восьми лет, последствиям.
Меня не назовешь либералом. Скорее, я даже лютый антилиберал, я носитель имперской, централистской идеологии, сталинист или неосталинист. Моя дружба с Альбертом Макашовым известна всему миру.
Я почитаю этого «красного» генерала как высший образец доблести, силы, красоты, мужества. Кстати, когда вышли из заточения узники 1993 года, мы устроили потрясающий триумфальный вечер на измайловской площадке. Их чествовали, зал рукоплескал, забрасывал их цветами. В моем архиве до сих пор хранится маленький листок, который из тюрьмы прислал мне Макашов, где он своим почерком в военной манере расставил бронетранспортеры, как они стояли около «Останкино» 3 октября, и показал, откуда били пулеметные очереди по толпе. Я дорожу этим листком.
И вот я, будучи антилибералом, выпуская газету «Завтра», предпринял три очень рисковых акта. Я пошел на них сознательно, понимая, что они вызовут бурю всяких толков, разнотолков. Я трижды взаимодействовал с тремя самыми, по существу, ненавистными патриотам олигархами. Я полетел в 2002 году в Лондон к Борису Березовскому. Кстати, в моих романах «Чеченский блюз», «Идущие в ночи» и «Господин Гексоген» проходит персонаж, очень похожий на Березовского, он прототип. Романист не может пройти мимо этой колоритной фигуры. Она эмблематична для 1990!х годов, вокруг нее вертятся вихри событий, он сам создает эти вихри. Он очень привлекателен, что ли, для художника. Конечно, все эти образы были отрицательные, но мне очень хотелось посмотреть на моего прототипа. Я полетел к нему в Лондон, чтобы взять у него интервью.
Я был у него под Лондоном, в его трехэтажном замке, стилизованном под старинный английский замок. С веранды открывается потрясающей красоты вид на гигантский зеленый газон и далее куда-то в бесконечность. Вокруг этого газона пруды, озера, там взлетают казарки, пробегают лани. Вот такая абсолютно средневековая красота, как будто я находился в замке короля Артура. Мы, сидя на этой веранде, провели интервью. Оно было очень интересным, это интервью. Я задавал ему нелицеприятные вопросы. Он рассказал, что он православный, что он крестился, что он несет комплекс вины перед Россией, чувствует свою вину перед Родиной, что он кается. Это было интервью ошеломляющее. Конечно, это интервью мне не простили. Во-первых, власти, которые тогда гонялись за Березовским. Мне не простили его патриоты, которые сказали, что я продался Березовскому.
И мне не простили его либералы, потому что я у них выхватывал Березовского и вместо того, чтобы демонизировать его, представлять его таким чудовищем с окровавленной пастью, я сказал, что это человек с комплексами, что он сомневающийся, что он виртуоз. Он, конечно, виртуоз. Он виртуоз поведения. Он виртуоз политики. Он комбинаторик потрясающий. Когда он носился, помню, с идеей создать новую партию —
шли ближайшие выборы, парламентские — он хотел создать партию, которая бы отняла власть у путинских партий, у путинских сил. Тогда он создавал какую-то либеральную партию, кажется «Либеральная Россия», в разборках которой погиб Сергей Юшенков, еще много было у него всяких вариаций. Но он меня тогда поразил своей идеей — создать партию Сталина. Он в ту пору чувствовал возрастающий интерес к Сталину. Это теперь у нас 58 процентов сталинистов, тогда их было меньше, но Березовский чувствовал этот сталинский подъем. «Ты знаешь, я хочу создать эту партию, я хочу во всех восьмидесяти регионах России найти людей, которые согласились бы принять фамилию Сталин, отказаться от своей и принять фамилию Сталина, они бы стали ядрами, ячейками новой партии.
И мне показалось это очень оригинально, остроумно и забавно. Ну, какая-нибудь Маша Сталина была бы где-нибудь в Красноярске или, скажем, Абрам Сталин где-нибудь в Санкт-Петербурге, но их было бы восемьдесят, и эти Сталины (восемьдесят Сталинов), как он полагал, создадут эту новую
партию. Еще он был монархистом одновременно с этим. Он считал, что будущее России за монархом, но монархов не удастся вычерпать из одряхлевших и увядших романовских отпрысков. Он считал, что наследник должен быть выбран с генетическими экспертизами, что он должен быть абсолютно здоров, абсолютно чист и он должен быть окружен лучшими элитариями сегодняшней русской культуры. Он должен воспитываться не офицерами, не в казармах, он должен воспитываться художниками, писателями, философами. И что его миссия — это распространение русского языка. Березовский не верил в сохранение целостности России, он предрекал ее распад, он верил в целостность русского мира, русского языка и культуры. И когда мы с ним прогуливались тогда по бульварам лондонским, в это время мимо нас за деревьями промчался кортеж Путина, который приехал в Лондон с визитом. Это было так странно: два ненавидящих друг друга человека, они, по существу, почти встретились друг с другом на улицах Лондона.
Второй мой контакт, не менее ошеломляющий и вредный для меня, но полезный для газеты, — это был контакт с Михаилом Ходорковским. Я участвовал в освоении сибирской нефти. Я помню этот вал людей, эту советскую экспансию, эти топи непролазные, эти балки, которые ставились враскоряку и там и здесь, эту первую нефть, эти гибнущие машины, которые
раздирали ледники. Это был штурм планеты. Я помню это.
И потом эта нефть попала в частные руки, в том числе и Ходорковского. Мне хотелось посмотреть, что же там осталось от советской нефти. Я попросил позволения у него (понятно, через посредников) побывать в его империи. Я думал, что я получу отказ, и он был вправе отказать мне, предполагая, что я
принесу оттуда дурные вести о нем. Я увидел поразительные города, которые мне чем-то напоминали советские, старые, второпях построенные поселения. Это были спланированные города, там были градообразующие здания. Там было много каких-то кристаллических строений. Это было поселение, близкое к полярному кругу, но блестяще обустроенное. Там были церкви. Ходорковский сохранил фрагменты советской нефтяной цивилизации.
Конечно, он воспользовался этой цивилизацией в своих целях. Вся прибыль шла не на развитие школ, не на построение дорог, не на создание наших космических аппаратов и систем, она шла в его карман, а потом уходила в другую, заморскую цивилизацию. Но когда Ходорковский, уже оказавшись в тюрьме, написал и опубликовал в 2005 году свою статью «Левый поворот», где он по сути (как и Березовский) как бы каялся в своей олигархической деятельности, говорил теперь, что задача власти — это обернуться к народу и создать реально социальное государство, совершить левый поворот, уходя от олигархизма, мне это показалось очень интересным. Я послал ему в тюрьму свои вопросы, и он дал мне ответы, которые я опубликовал в своей газете.
Это был второй мой реверанс олигархам, за что, конечно, я получил сполна от своих мнительных и резко агрессивных радикальных друзей. Но политика газеты — это не политика улицы, толпы. Создав два вот этих направления, я резко расширил круг своих читателей и совершил стратегический маневр, который вывел газету и меня самого из маргинального, закупоренного состояния. Таким образом газета получила новое направление, она получила новое крыло. Мы стали говорить новым языком. У нас появилась возможность обсуждать эти явления, описывать эти явления не языком радикально-красно-коричневой прессы, которая во многом амортизировалась.
После этих двух интервью была еще более ошеломляющая встреча — встреча с Анатолием Чубайсом. Чубайс, которого мы демонизировали и по-прежнему отдаем себе отчет в том, что он сделал с Россией — приватизация, залоговые аукционы, разгром нашего военно-промышленного комплекса, в котором он участвовал, приватизация РАО «ЕЭС России», которая, по существу, превратила этот огромный советский моноорганизм в труху, перестающую выдавать электроэнергию, — согласился на беседу со мной, опубликованную в нашей газете. Я сделал интервью с ним.
Началось все так. Я слышал, что подходит к концу строительство Бурейской ГЭС на Дальнем Востоке. Я любил стройки советские. Я — технократ, мне нравилось созидание. Мне нравились огромные советские проекты, когда среди природы, среди мерзлоты возникали заводы, рудники, города, потрясающие плотины. Мне было любопытно увидеть новое, постсоветское строительство. Я опять через посредников попросил позволения побывать на Бурейской ГЭС и опять получил одобрение.
Это как-то странно, но в свое время министр обороны Павел Грачев, которого мы демонизировали и придумали для него кличку Паша Мерседес — он расстрелял Дом Советов, и мы обвинили его в этом расстреле, — когда началась первая чеченская, откликнулся на мою просьбу побывать на фронте. Он отправил меня туда, зная, что я не оклевещу войска в отличие от многих наших друзей. Словом, я поехал на Бурейскую ГЭС. Я увидел там прекрасную станцию, строительство которой, начатое еще при Советах, к началу 1990!х умерло и замерзло и было возобновлено в новое время, в 2000 году.
Единственное сооружение, построенное в постсоветское время, Бурейская ГЭС была хороша, она была красива, она была наполнена мощными механизмами новой волны. Эти турбины, эти огромные лопасти, которые изготавливались на наших заводах. Конечно, в это время Китай построил 60 таких электростанций, и я отдавал себе в этом отчет. Тем не менее, я любовался ею. Я радовался, думал, что это добрая благая весть. Моя беседа с Чубайсом вызвала также острый резонанс в чубайсовской среде. За год-полтора до этого совершилось покушение на Чубайса, очень загадочное, непонятное до сих пор. По обвинению в этом покушении был арестован Владимир Васильевич Квачков. Мы сделали с ним в тюрьме блестящее интервью, где он изложил все свои националистические представления. Он говорил об антинациональной группе, которая жрет родину. Он призывал к сопротивлению, к восстанию. После этого интервью меня раз пятьдесят таскали в прокуратуру — целый ломоть жизни я оставил в прокуратуре — по уголовному делу, которое они завели на мое интервью с Квачковым. И вот теперь я беседовал с Чубайсом. И он, опять же, рисковал многим, потому что за его спиной после этой беседы с красно-коричневым, с «фашистом» начались взрывы негодования, с ним скандалили, от него отворачивались друзья. И у меня за спиной то же: как он пошел на эту встречу? Хотя интервью было очень интересное.
И в интервью я сказал: вы, Анатолий Борисович, разговариваете сейчас с человеком, который абсолютно, на сто процентов разделяет взгляды полковника Квачкова, и все, что я слышу от вас, все, что я говорю, о чем вас спрашиваю, все это я отдам, конечно, газете, но исходите из того, что я и Квачков — это почти одно лицо. И это уцелело в интервью, и он дал это
интервью.
Да, очень интересные три контакта. Конечно же как писателю — а я здесь, может, даже не как журналист, а как писатель выступал, — мне хотелось посмотреть на своих прототипов, и я многое для себя как художник увидел и понял. Но видит Бог, какое огромное количество оплеух я получил вот за эти рискованные мероприятия. Причем на наших мнительных патриотов не действовало даже то, что я являюсь долгие годы другом Халеда Машаля, лидера палестинского движения ХАМАС. Я много раз ездил к нему. Я симпатизирую этому радикальному палестинскому движению. Я воспеваю сектор Газа. Моя газета постоянно отражает уничтожающие нападки Израиля на палестинцев. Почему называют меня антисемитом? Потому что я поддерживаю арабское движение сопротивления Израилю. Но даже это, моя дружба с Халедом, мои поездки в Бейрут к «Хезболле», они все равно не извиняли мою встречу с Чубайсом. Вот так устроено наше общество, наш социум.
Но они не могли перестать меня читать, потому что у них нет других газет. Очень часто мне говорят по поводу моих выступлений на радиостанции «Эхо Москвы»: зачем ты выступаешь? Или о выступлениях по телевидению: зачем ты тратишь себя? Не выступай, ты рвешь свое сердце. Но ведь они слушают всё. Они пропускают сквозь свое сознание всю эту информацию. Поэтому я не боялся. А знал, что я получу такие вот тычки. Я тычки, кстати, получал и от властей за эти встречи, они были не угодны власти, особенно встреча с Березовским и контакт с Ходорковским. Но, повторяю, это раздвинуло как бы шлюзы, я вышел на оперативный простор, в тыл к моим противникам.
Теперь немного о сотрудниках газеты. Я просто о каждом из них мог бы сагу написать. Нас очень немного, творческих сотрудников десятка не наберется. Это люди проверенные, они прошли через всё, через бойни, через насилие, через страхи, через суды. Это люди абсолютного творчества. И мы живем
как семья, у нас нет субординации, у нас нет таких вот начальственных разносов, мы не отделены друг от друга барьерами. Я не являюсь типичным главным редактором, они не являются типичными журналистами. Я уже говорил о газете «День»: то мы — ватага, то мы — артель, то мы — батальон, то мы —группа монахов. И наша газета трансформируется в зависимости от обстоятельств: то мы молимся, то мы водку пьем, то мы сражаемся на баррикадах. Мой заместитель Влад Шурыгин получил под Домом Советов в ногу газовую гранату, которая, слава Богу, не разорвалась, иначе бы его разнесло в пух и прах. Все они, повторяю, подвижники, подвижники нашего русского национального патриотического сопротивления.
Кстати, несколько слов о патриотическом движении. Это движение переживало и переживает очень интересные фазы. Оно зародилось еще в советское время. Тогда, в советское время, были такие корифеи русского патриотизма, как Вадим Кожинов или Петр Палиевский, Владимир Солоухин или Станислав Куняев, Валентин Распутин, Юрий Бондарев, Сергей Викулов. Там была когорта очень мощных людей — Петр Проскурин, тот же Анатолий Иванов.
Это были люди абсолютно русского склада, но многие советизированы, они связывали свой патриотизм с советским строем. Это были такие красные патриоты. И они пытались трансформировать во многом отяжелевшее, что ли, теряющее духовность советское общество, направив его в русло красного русского патриотизма. Когда случился 1991 год, они все как бы перепорхнули через эту страшную черту распада СССР и оказались в либеральном вакууме. Помню незабываемые вечера газеты «Завтра», когда весь этот патриотический бомонд бывал на наших встречах. Читал свои дивные стихи Юрий Кузнецов. Читали божественные стихи Николая Тряпкина. Выступала Татьяна Глушкова. Выступал Игорь Шафаревич.
А потом это всё стало угасать. Была надежда на КПРФ, которая могла бы стать патриотическим центром, ядром и своей гравитацией притянуть весь патриотический мир к себе, сделаться по существу аккумулятором этих энергий. Этого не произошло. КПРФ не справилась с этой задачей, наоборот, потеряла атмосферу. Она — такая планета, которая теряла и продолжает терять свою животворную атмосферу.
И патриотическое движение той, советской волны утихло. Многие умерли. Многие состарились и замолчали. Многих постигло уныние и ощущение безнадежности. Поэтому, может быть, в последние пять лет в нашем патриотическом движении исчезло вот это величие, этот цвет, этот пафос, этот порыв, эта широта представлений о родине. А всё это сменилось другими, более мелкими радикальными движениями. Марши против незаконной миграции, скинхеды, то еще что-то. «Русское национальное единство» (РНЕ), которое заявляло себя как сильная патриотическая организация...
Нет мозга, нет интеллектуального центра. Те великие люди, мастодонты, они исчезли.
Сейчас начинается новый процесс, и газета «Завтра» в нем участвует. Мы опять создаем (в который уже раз, какими усилиями!) новый патриотический субъект, как говорят политологи. Мы создаем коллективный субъект, который я называю имперским субъектом. Мы опять стали выстраивать синтез носителей красного империализма, красной советской империи и носителей белого, монархического, православного империализма. И эти две темы, которые, повторяю, были удачно соединены нами в самом начале 1993 года — а потом Путин разбил их, рассек этот монолит, — они вновь стали сейчас синтезироваться. Опять мы находим много общего. И центральной фигурой, которая примиряет это странное, может быть, имперское образование, является фигура Сталина. Наша газета уже больше года разрабатывает проблему неосталинизма или так называемого мистического сталинизма. Сталин и сталинизм как некое огромное явление в русской исторической жизни, вокруг которого аккумулировались многие фрагменты всей исторической русской линии — с одной стороны. А потом из этого центра вышел и продолжает развиваться протуберанец русского будущего — с другой стороны.
И недавно случился такой курьез для моей оппозиционной газеты и меня, который считается красно-коричневым оппозиционером, — меня наградили премией «Власть № 4». Премией, исходящей из респектабельных кругов, близких к партии власти. Для меня это было абсолютно неожиданно. Когда мне вручали эту премию — а призом был не конверт с деньгами, а очень красивый кусок гранита с каким-то серебряным кольцом, — я показал его залу, сказал, что это отличный гранит, но надеюсь, что устроители премии, зная мое мировоззрение, не откололи его от мавзолея. А поскольку моя газета вот уже год занимается проблемой мистического сталинизма, сказал я, премию, которую вы мне присудили, я с полным правом считаю Сталинской премией. Это вызвало иронию и восторг зала.
Сегодняшняя газета «Завтра» — это газета идеологического синтеза. Нам удалось собрать команду, примерно двадцать, а может быть, и больше высоколобых русских людей разных патриотических направлений, которые формируют вот этот имперский субъект, в отличие от всей диссоциации сегодняшней политической жизни. И только такой имперский субъект, оснащенный не карнавальной, не мнимой, не блефовой идеей развития, сможет создать альтернативу сегодняшней гибнущей несчастной России. Не политические движения, не партии — потому что партии без головы, это огромный ящер с крохотным мозгом, которого жрут теплокровные хищники. И покуда хватит у нас сил, мы будем над этим работать.
Думаю, что мы — единственная идеологическая газета. Все газеты информационные. Вы можете заглянуть в любую газету и найдете там массу всевозможных новостей, вплоть до того, какой министр какую секретаршу потянул в кабинет, как и кого шельмует какой-нибудь милиционер и т. д.
Газета «Завтра» — это единственная идеологическая газета, которая работает над идеологией сегодняшней и завтрашней России.
