Существуют некие таинственные, мистические энергии, которые движутся в историческом пространстве. Эти энергии вычерпываются из истории кинематографом. Великим кинематографом, средним кинематографом, малым кинематографом. И как эти энергии сталкиваются в историческом пространстве, так же они схлестываются в пространстве искусства, в схватке мировоззрений. И сегодняшний многосерийный фильм «Исаев» — режиссер Сергей Урсуляк — навел меня на множество самых разных размышлений. Кстати, я не видел еще этих серий, но я видел рекламу «Исаева». И она выглядит достаточно эпатажно. Во все эти пошлые рекламы, рекламы всяких дезодорантов или всевозможных средств от простатита врывается на одну секунду огромная надпись «Исаев», и в этой надписи сверкает огненная красная звезда. И постоянно этот пульсар — алый, огненный, красный пульсар, что само по себе поразительно. Ибо наше телевидение глубинно антисоветское, оно глубинно антиимперское, оно наполнено этими мыльными сериалами, оно наполнено развлекаловкой, оно наполнено диффамацией всего огромного советского периода. Вот этот огненный звездный пульсар меня очень вдохновил как советского империалиста, советского человека. Дай Бог режиссеру Урсуляку победы в этих его дерзаниях.
Я видел его предыдущий черно-белый сериал «Ликвидация», который меня поразил. Я даже написал о нем передовицу в своей газете. Он меня поразил своей загадочной черно-белой энергетикой. Этот фильм рассказывает о казусе в послевоенной Одессе, когда благодаря усилиям контрразведки, усилиям местных органов правопорядка были ликвидированы банда разбойников, банда криминальных авторитетов и подполье, оставшееся от немецких оккупантов. Но больше всего фильм меня поразил тем, что впервые, может быть, в нашем кинематографе сталинская эра, сталинская энергия и сталинский мир показаны как нечто абсолютно адекватное, организованное, мощное, энергичное, способное соперничать с германским орднунгом, с этой немецкой продуманностью, четкостью, статностью, дисциплинированностью, некой холодностью. И вот эта сталинская организационная машина, которая сумела перемолоть германскую, немецкую машину, именно за счет этого в фильме странным образом выявлена. В движении грузовиков, в таком ритмическом, немножко жутком беге солдат,
которые вытягиваются в шеренги, в этих маршах и в этой твердой, может быть, жестокой, холодной воле контрразведчика, который победил банду.
И вот этот, повторяю, новый подход к русскому солдату, к русскому офицеру, к русскому человеку, который прежде демонстрировался как чуть-чуть расхлябанный, несколько аморфный, генералы были какие! то домашние, пили чай, сорили крошками на карты будущих сражений — вот эта энергетика сталинского периода меня в фильме поразила. Удивительно, как Урсуляк ухватил это, не будучи ни сталинистом, ни человеком той эпохи.
Конечно, «Ликвидация» поразительна еще и тем, что в центре этого фильма стоит еврей, а фильм смотрят не только еврейские, но и русские националисты, не испытывая ни грамма антисемитизма, того, захлестнувшего нашу страну антисемитизма в 1990-е годы, на что были основания серьезные. Потому что главный герой фильма — Гоцман (не путать с Гозманом, современным политиком) — одесский милиционер, одесский сыщик предстает как абсолютно героический советский человек, и в голову не приходит думать о его этнической принадлежности. Это советский тип. Он может быть евреем, казахом, русским. Он может быть даже обрусевшим немцем, как уральский Россель, например. Это абсолютно советский яркий герой. Я думаю, что этот фильм жадно смотрели евреи, которые боятся новой волны антисемитизма, спровоцированного в девяностые. Его жадно, страстно смотрели русские, потому что впервые, повторяю, этот фильм показывал русских как чрезвычайно организованных, мощных, сплоченных, дееспособных, в чем-то жестких, может быть, даже жестоких воинов, своей жестокостью перемоловших этот чудовищный мир криминала и мир фашизма.
Недавно хоронили вора в законе Япончика и в Москву собрались криминальные авторитеты со всего мира, не только из России, около пятисот человек, что широко освещалось СМИ. Если бы они собрались в Одессе в то сталинское время, с ними бы покончили так же, как покончили в «Ликвидации». Мир бы вздохнул свободно без этих бандитов, без этих воров в законе. Конечно, этот фильм смотрели с упоением украинцы. Потому что Одесса — украинский город. Она предстает там не как оранжистский город, не город «оранжевой революции», а как украинский город, наполненный украинской, и еврейской, и русской энергией. И они, не сомневаюсь, чувствовали, что Ковпак — настоящий герой Украины, а не Бандера.
И в этом фильме есть очень интересная находка Урсуляка в сценах с Жуковым, когда он смотрит на портрет Сталина, своего любимца, своего вождя, своего кумира, который обошелся с ним жестоко, беспощадно: его, маршала победы, сослал в Одессу, оскорбил его, унизил. В Жукове борются два чувства, когда он смотрит на этот портрет-икону. В нем, с одной стороны, бунт, богоборчество сильного русского полководца и воителя, а с другой стороны, он покорен вождю, он пускается в такую сумасшедшую, безумную пляску с гармонью, выпивает чарку перед его портретом. Поэтому у фильма «Исаев», который уже вышел на экраны, очень сложная задача, очень сложная судьба — он не должен быть слабее «Ликвидации», которую
я назвал «картиной маслом в имперской раме». Там главный герой Гоцман все время говорит: «картина маслом». Вот так, как черно-белую картину маслом в золотой имперской, советской раме, я и ощущал этот фильм.
Мне очень хочется, чтобы «Исаев» был победным фильмом, хотя у него масса рисков, масса препон, которые режиссер должен преодолеть. Например, этот фильм стыкуется с культовым и, может быть, даже с оккультным фильмом «Семнадцать мгновений весны». Он сделан как прелюдия этого фильма и одновременно как фильм, наследующий эстетику, красоту и мощь «Семнадцати мгновений...».
Почему он культовый — понятно. А почему оккультный, я объясню. Потому что эта гениальная женщина, Татьяна Лиознова, создала картину, наполненную огромным количеством загадочных энергий. Казалось бы, «Семнадцать мгновений...» не более чем остросюжетный фильм. Казалось бы, это типичный фильм о советском разведчике, который проникает в стан врага и подвергается риску. Таких фильмов тысячи, «Мата Хари», «Щит и меч», этих фильмов много. Это, по существу, стереотип азартного кино. Фильм Татьяны Лиозновой, при этих черных эсэсовских мундирах, серебряных позументах, среди таинственной муки и драмы — ода из истории гитлеровского нацизма. Там витают какие-то загадочные, мистические энергии, которые были свойственны нацистскому периоду, которые были свойственны нацистской Германии. Энергии, которые, по существу, в одночасье подняли на дыбы огромный, великий народ, потерпевший страшное поражение в 1918 году, оскорбленный, затоптанный, униженный, у которого была отнята вера в свое будущее. Произошло какое-то чудо, когда космические энергии германского духа, германского гения или германского демона —как угодно — проникли в стан народа. Они в минуты преобразили увядшее в цветущее, падшее в воскресающее. Немцы за это время добились грандиозных успехов в технике, в науке, были созданы открытия, которые оплодотворили весь XX и даже XXI век. Среди немцев возникли потрясающие ученые, потрясающие конструкторы, потрясающие воины. И они той Европе, которая их в 1918 году так унизила, отомстили ужасно. Они Европу поставили на колени. Они высаживались десантом в европейских столицах. Они перевернули Париж, затхлый, наполненный борделями и варьете, они бомбили Лондон... И эта энергия — она была и страшная, потому что это — Холокост, это жертвы, это — мистерия, окропленная кровью, не только еврейской, а и русской кровью, кровью всех народов Советского Союза, кровью всего мира. Но вот эта потрясающая, загадочная, таинственная энергия была в этом фильме открыта. Какой эстетикой, какой технологией, какими приемами это сумела сделать Лиознова, не знаю. «Семнадцать мгновений весны», повторяю, и сегодня смотрятся захватывающе. Не потому что там блистательная игра актеров, не потому что прекрасный сюжет, а потому что сквозь эти кадры просачивается вот этот таинственный дух истории XX века. И так схлестнулись сталинизм, он представлен там Штирлицем-Исаевым, и Гитлер, он представлен этим парад-
алле всех офицеров гестапо и СД. Это делает фильм очень интенсивным и закрепленным в нашем, а может быть, и мировом искусстве на все времена.
В этом фильме есть магия. Не просто эстетические технологии, не просто дизайн фильма. В нем были задействованы магические технологии, те, которые были задействованы фашистами в их мистериях — сожжении книг или создании этих потрясающих грандиозностью шествий или действ. И фильм «Семнадцать мгновений...» гениальной русской женщины странным образом смыкается с другим гениальным фильмом «Триумф воли» другой гениальной женщины — немки Лени Рифеншталь. Это может показаться курьезным — как советская Лиознова в советском фильме смыкается с этой фашисткой? Рифеншталь отсидела свое, она как бы отмучилась, вышла на свободу, дожила до 101 года, давала последние интервью, полные мудрости, покоя, какого-то стоицизма гордого.
«Триумф воли», документальный фильм о «съезде единства и силы», как немцы называли шестой съезд национал-социалистической партии, Рифеншталь снимала в 1934 году в Нюрнберге, где этот слет проходил. Этот ее «Триумф воли», также и фильм «Олимпия» о берлинских Олимпийских играх 1936 года, но «Триумф воли» особенно, это абсолютно чародейный, колдовской, магический фильм, как и музыка Вагнера, посвященная нибелунгам. Как и во всем германском романтическом искусстве, в этой музыке возникают сгустки потусторонних сил и шаровые молнии, которые пролетают сквозь души людей, когда они слушают «Кольцо нибелунгов».
То же самое ощущалось и в фильме «Триумф воли»; когда видишь в пронзительной ночи это шествие факелов, движущуюся как бы в космосе огненную, пылающую белую свастику, которая захватывает своими топорами, своими углами и перемалывает мир, врезается в человечество. Эта свастика выжигает огромные каверны в современной истории. Поразительна сцена, когда пришедшие из разных углов Германии, из разных земель выкликают: «Я — Рейн, Вестфалия», «Мы из Баварии», «Мы из Пруссии»... — вот эти сильные немецкие лица говорят о том, что народ един, немецкий народ един. Как явление само по себе, это впечатляет. Так не хватает сегодня многим народам ощущения единства. Как, в частности, наш русский народ сегодня расщеплен, разорван на части, растерзан. И этот фильм, и фильм «Олимпия» обладают тайной нераскрытой еще современной эстетики. Что было предпринято Лени Рифеншталь, как она ставила камеры, что она думала, что в это время происходило в ее душе, как ей удалось вот этот магический реализм вызвать на поверхность, — загадка. Не случайно «Триумф воли» отмечен первой премией не только на Венецианском биеннале в 1935-м, это понятно, но и золотой медалью в 1937-м на Всемирной выставке в Париже, как и «Олимпия» в 1938-м золотой медалью Международного Олимпийского Комитета.
О фашизме снята масса фильмов. Я не говорю о советских фильмах, я говорю о европейских, о классике европейской. Очень много блестящих фильмов, таких, как, скажем, «Ночной портье» Кавани, или «Кабаре» Фосса, или «Гибель богов» Висконти. Все эти фильмы очень сильные. Но все они поставлены либералами с какой-то фрейдистской подоплекой. Все они, конечно, антифашистские глубинно. Постановщики пытались найти в фашизме глубинные пороки. По-моему, они их отыскали. Они во многом объяснили, почему фашизм был опрокинут потом советскими танками. Но они пропустили мимо внимания вот этот канал, который связал немецкий народ с 1933 по 1945 год с какими-то другими, не нашими, не русскими небесами, с другими молниями, что увидела Рифеншталь. Вот в чем величие этой женщины. И в этом величие Лиозновой. И это странным образом рифмуется с «Ликвидацией», где показана и мистика сталинизма. Сталин, вообще сталинизм обладал не меньшей внутренней энергетикой. Там есть своя метафизика, у сталинизма. И я до конца не понимаю, почему не нашелся такой великий режиссер, а у нас ведь были великие режиссеры, и в художественном кино, и в документальном, и не сделал об этом периоде фильм. Кстати, я недавно перелистывал большую книгу с графикой Александра Дейнеки. Как Дейнека сумел ухватить дух авангарда советского, его взлет! Как он почувствовал ту энергию, которая преображала лица, тела, пластику, ландшафты, само светило! Вот он это сделал. У нас не нашлось такого кинематографического Дейнеки. Но это, может быть, и ничего, я
думаю, что теперь найдется режиссер. Вот теперь самое время появиться молодому талантливому русскому режиссеру, который не знал, что такое сталинизм, который не жил в сталинское время и не обременен этой эмпирикой, эмпирическими явлениями сталинизма, часть которых, может быть, ужасна. Он может общаться с чистым мифом о Сталине. Он может смотреть гигантские документальные архивы тех лет.
Я представляю этот фильм, в котором пройдут сначала белоснежные физкультурники, парады, над которыми так любят глумиться, издеваться наши либералы. Либералы, которые вообще боятся культа здорового тела, которые во многом инфернальны и предпочитают смаковать всякие извращения и в искусстве, и в журналистике. Для них чем уродливее и болезненнее плоть, тем она им интереснее и важнее. Эти физкультурники — молодые, свежие девушки, юноши в белоснежных костюмах двигаются по московским площадям. Эти же белоснежные люди, люди в белых одеждах — с теми же лицами, с тем же выражением — находятся в забоях, на строительстве великих плотин, городов, запускают в небеса новые истребители, они преобразовывают ландшафты. Это те же самые люди. Только они уже не в белых одеждах, а в робах, касках, с отбойными молотками. Те же самые люди сражаются в разбомбленном Сталинграде, они горят в танках под Курском, они расписываются на стенах рейхстага. Это те же самые люди. Многие из них полегли, не дошли до Берлина. Но это те же самые молодые, свежие физкультурники, которые, может быть, чаяли, что им придется сражаться за родину в самой страшной войне. А потом эти же люди полетели в космос...
Этот фильм — я, конечно, фантазирую, потому что я не режиссер — мог бы сложиться в такую восхитительную и энергичную сагу, что посоперничал бы с картинами Лени Рифеншталь. Были бы показаны эти сила, энергетика, воодушевление сталинского периода, который тоже создал чудо. Ну что такое был наш народ после Гражданской войны? Подумать страшно. Мы перебили в этой Гражданской войне друг друга, два миллиона трупов. Души исковерканы, тела исковерканы, всеобщее отторжение, все всех ненавидят. Внутри общества — а в каждом по-прежнему живут покоренные белые, победившие красные — какой-то кровавый ком. Такой народ не способен делать ничего — ни строить, ни любить, ни рожать. Это конец истории русской. Сталин сумел из этого месива кровавого буквально за волосы вытащить русскую цивилизацию, русский народ, другие народы, в эту цивилизацию входящие. И с помощью своих технологий, жестоких иногда и страшных, а в чем-то великих и прекрасных, он сумел опять создать народ, повести его на грандиозные дела, одолеть самого страшного противника в мире и выйти в мистический космос. Эту энергию, эту тайну такой фильм мог бы выявить, выхватить. С этим фильмом могла бы справиться, я думаю, Вера Мухина, если бы она была кинорежиссером. Она бы создала такой фильм, как создала свою скульптуру. Вот такая нужна пластика, такой порыв, такой полет. Но, повторяю, где его взять, этого художника? Мне кажется, что он где-то есть. Потому что нам тошно смотреть на весь этот распад, на всю эту деструкцию сегодняшнего кинематографа. Должен быть контрудар.
Смотрите, что произошло. Гитлер, создав свою великую империю, Третий рейх, мечтал превратить весь мир в фашистскую империю. Распространить Третий рейх на всю Вселенную, потому что задача была вселенская. Он мыслил категориями на самом деле, не нацией немецкой. Он нацию расширил до масштабов Вселенной. И вот этот порыв Гитлера, он кончился под гусеницами советских танков. В 1945 году наши танки раздавили имперскую канцелярию, подавили гитлеризм, забили осиновый кол в землю, сожгли самого Гитлера. Очень странно, что челюсть Гитлера обгоревшая попала в Кремль, на стол Сталину. Я представляю картину, как Иосиф Виссарионович медленно, один под своей зеленой лампой, рассматривал привезенную ему из Берлина разведчиками эту кость Гитлера с пломбами или вставными зубами. И в этом смысле Гитлер, мечтавший попасть в Москву, в нее попал, его мечта сбылась. В виде этой ломаной обгорелой челюсти он побывал в Москве.
И вот этот Гитлер, которого уничтожили советские танки, который был погребен и замурован — он был погребен под жертвами Холокоста, его залили этой страшной магмой окровавленных тел— этот Гитлер странным образом оживает у нас на глазах. Он поднялся из-под советских танков. Он пришел в Россию и уничтожил Россию. Потому что когда в 1991 году был уничтожен Советский Союз, он был уничтожен по плану «Барбаросса». Была уничтожена территория, нас расчленили, был уничтожен коммунизм, была уничтожена российская армия, был уничтожен военно-промышленный комплекс. Русские сейчас умирают по-прежнему со скоростью почти миллион в год. Весь гитлеровский план «Барбаросса» был реализован. Это духи истории, это мистериальная история. Как убитый, сожженный, растоптанный, оскверненный, деформированный Гитлер воплотился в какую-то зловещую силу и без группы армий «Центр», без генерала Мантойфеля с его танковой дивизией СС «Великая Германия», без генерала Готта с его танковыми бригадами пришел в Москву и уничтожил своего врага? Это одна из огромных тайн XX века.
Миф Гитлера, наверное, не порождает миф Сталина. Но сталинский миф возникает одновременно с гитлеровским мифом. После XX съезда компартии в 1956 году, где Хрущев осудил культ личности Сталина, антисталинизм стал практически нормой нашей пропаганды, сначала советской, а потом и российской. Действительно, на протяжении всех этих пятидесяти с гаком лет на Сталина через все каналы — через телевидение, радио, публицистику, фильмы, идеологию — льются океаны помоев, океаны мусора, сора и гнусностей. Как он, впрочем, и предвещал. Он говорил: на мою могилу будут наброшены горы мусора. Его обкладывают убиенными в ГУЛАГе, ему инкриминируют страшную и бездарно проведенную войну, его называют параноиком. Несмотря на всю эту тотальную пропаганду — а мы знаем, что такое тотальная пропаганда, особенно телевизионная, —Сталин, одолевая ее и побеждая, в сознании сегодняшнего русского народа занимает первое место. Как выявил недавно телепроект российского канала «Имя России», где всеобщим голосованием определялся человек, чья деятельность наиболее
значима для России. Он победил дважды. И дважды включали выборы, которые обычно дают преференции «Единой России», и Сталин ушел на третье место. Но Сталин победил. Он победил не среди сталинистов, потому что тех сталинистов, которые брали рейхстаг, или тех сталинистов, которые восстанавливали разрушенные города, их уже нет, они ушли. Сейчас совершенно другое поколение, не сталинистов. Или сталинистов новой волны, мистических сталинистов. Это тоже огромная загадка: почему Сталин вдруг возник в своем мундире генералиссимуса, со своей бриллиантовой Звездой Победы? Он движется сквозь наше туманное, тусклое время, как какой-то загадочный призрак.
Что произошло? Почему не удалось осквернить победу 1945 года, например? Либералы говорят, что победа была одержана вопреки Сталину. То есть русский народ и сам бы победил, Сталин только мешал этой победе. Это один из бездарных обманов. Потому что победа — это результат, с одной стороны, потрясающего героизма народа, поставленного нашествием на грань истребления. Народ почувствовал, что его истребляют до конца, тотально. И он, конечно, взыграл, как это было и в 1812 году. С другой стороны, мы победили благодаря жестокой и очень четкой организации. Только за счет организации, за счет партии, за счет государственной воли можно было собрать новые заводы вместо тех, которые оккупировал враг, перебросить их на территорию восточную, создать мобилизационные процедуры и отправлять армию за армией на фронты, создать распределительный механизм продовольственный, чтобы страна не умерла от голода. И это в голодной стране, ведь враг отнял у нас Украину, все житницы, Кубань завоевал. Конечно, победа стала возможна благодаря тому, что у нас было супероружие — у нас были лучшие самолеты, лучшие танки, лучшие пушки. Все это было заложено сталинской энергетикой и сталинской политикой в 1930-е годы. И разумеется, всему вершиной был вождь. Вождь аккумулировал и направлял все эти энергии. И эта победа — она сталинская.
Сталин в сегодняшнем сознании многих людей является спасителем. Сегодня, в это тяжелое, смутное, гнусное во многом время — когда нас разобщают, вкалывают нам в вены всевозможные страшные галлюциногены, в том числе телевизионные, морочат нам голову каким-то развитием, вбрасывают в общество блеф за блефом, — идет дискуссия среди настоящих
политологов о способах модернизации страны. Среди тех политологов, которые заинтересованы в ее развитии. Как сегодня в нашей обездоленной стране, которая промотала фонды стабилизационные, промотала нефтедоллары, которая находится в состоянии кризиса, в глубочайшей апатии, провести модернизацию? Как провести модернизацию в народе, который расколот на сто частей?
Одни говорят, что сталинская модернизация — модернизация через насилие, через мобилизационный проект — невозможна, потому что никого не загонишь к станкам. Люди будут ходить в ночные клубы и колоться. Другие утверждают, что единственный путь наверстать упущенное — а мы ужасно отстали в развитии, нас разгромят очень скоро, — это сталинский рывок, рывок через силу, со сжатыми зубами. Поэтому для многих людей Сталин — это источник возможного развития, источник возможного выживания.
Еще одна таинственная форма существования — присутствие в нашей истории Гитлера и Сталина одновременно. Сейчас идет кризис. Кризис — это же не просто банковская неразбериха или закрытие заводов и невыплата зарплат. Кризис — это подрыв фундаментальных основ, на которых зиждилось человечество, может быть, веками. Нарушены какие-то онтологические принципы, по которым жило человечество. Это принципы справедливости. И эта несправедливость, царящая в мире, и в России в том числе, потому что мы сегодня одно из самых несправедливых обществ, которое было создано, спровоцировала лавинокрушение. Умирают не просто банки, заводы, умирает природа, умирают леса, умирают, наверное, звезды во Вселенной, которую Господь сотворил по принципу справедливости, а сегодня из нее этот принцип изъят. И перед человечеством опять возникает перекресток. Скажем, западные мыслители, западные политики, кумиры золотого миллиарда говорят, что мир перенаселен. Не хватит на всех нефти, воздуха, воды. С обществом потребления надо кончать, надо сбросить бессмысленные континенты, нерентабельные народы, нерентабельные уклады. И проповедуется, осуществляется фашистская формула — формула доминирования элитарной группы. Элитарной, потому что они добились всего, они лучшие, потому что их любит Бог, потому что они избранные. И всего остального темного, погрязшего в грехах, в коррупции, в алчности человечества. Биологическое оружие будут сбрасывать на целые континенты. Я думаю, что, может быть, в Африке уже действует это биологическое оружие. Русские уничтожаются у нас на глазах. Идея фашизма, нового, либерального фашизма, вырастающего из либеральной экономики, из либерального уклада, — эта идея будет увенчана новым Гитлером. Потому что Гитлер является апологетом этого превосходства одних над другими, такого блистательного и оккультно оформленного превосходства одних над другими. Теперь этим Гитлером может быть и еврей, им может быть китаец, им может быть и русский. Этот новый фашизм не будет окрашен национально. Он будет окрашен во что-то другое.
И второй путь, который тоже обсуждается, который тоже грядет — это мировой глобальный социализм, это мировая глобальная справедливость, которая позволит всем людям существовать в этом мире. Заставит людей не потреблять, не жрать, не убивать львов и жирафов на сафари, а взращивать,
создавать новые культуры, создавать новые виды энергетики. Превратит сегодняшних людей из потребителей в творцов. Этот новый социализм и новая справедливость во многом ассоциируются со Сталиным, с новым Сталиным. Поэтому новый Сталин грядет. Новый Сталин есть. Может быть, очень скоро будет продолжена эта схватка двух гигантов. Схватка Гитлера и Сталина настоящая еще впереди. Она — не под Сталинградом, она не в Берлине, она — в наших с вами днях, она в наших с вами сердцах.
Одни выбирают Гитлера. К примеру, олигарх Петр Авен, президент «Альфа! Банка», опубликовал в журнале для узкого круга «Русский пионер» свой «манифест», где разделил людей на виннеров — победителей, каковым чтит и себя, и на остальное большинство — лузеров, навечно проигравших. Значит, Гитлером может быть кто угодно. И Сталиным может быть кто угодно. Сталин может родиться необязательно в России. Он может родиться в движении ХАМАС. Он может родиться в движении радикального ислама. И поэтому битва двух гигантов еще впереди.
В истории все явления персонифицируются рано или поздно. Вот это явление нового фашизма, неофашизма, конечноже не является движением бритоголовых или скинхедов, это шалости. Новый фашизм — это закрытые общества, это закрытые банки, это таинственные клубы, это сверхбогатые люди. Это люди, которые считают, что они управляют историей, что они обладают технологиями, в том числе и магическими, с помощью которых можно изменить исторический ход, можно исправить, ввести коэффициент в историю. Вот новый фашизм.
И сталинизм — это вовсе не Камо, не Сосо, не Джугашвили. Это может быть другой социалист. Это может быть социалист, рожденный среди негров. Это может быть социалист, рожденный среди желтых. Я вообще думаю, что Россия в эту схватку идеологий должна внести огромный вклад. Потому что самым большим товаром, грубо говоря, на мировом рынке историческом будут не вода, не углеводороды, не лес, не алмазы — будет справедливость. У России, как ни у кого, есть гигантский опыт практической работы с понятием «справедливость». Потому что советский строй, сталинский строй оперировал справедливостью. Справедливость была поставлена во главу угла доктрины коммунистической, советской. Причем борьба за эту справедливость очень часто кончалась неудачами, ошибками, трагедиями. Вместо справедливости возникал ГУЛАГ. Вместо справедливости возникал страх целых поколений, социальный страх. Но и неудачи в работе со справедливостью все равно являются достоянием, как всякий опыт. И поэтому русский вклад в будущее — это вклад, связанный со справедливостью. Россия не может жить несправедливо. У России судьба жить справедливо. У христианской, у советской, у будущей христиано-советской России. И удел ее — справедливость. Поэтому в этом контексте справедливости неизбежно возникнет какой-то ее великий носитель.
Возможно, я преувеличиваю. Мне вообще свойственно преувеличивать. Но мне кажется, что вот эти шорохи истории, ее тайную поступь, ее грохоты, ее ритмы лучше всего улавливает искусство. Не политики, которые часто являются бездарными болтунами. Не пиарщики, которые зашифровывают историю наоборот, ее замуровывают, не дают ей выхода. Не унылые политологи, которые пытаются озвучить и придать эффект высоколобости сентенциям политиков среднего уровня. Искусство, только искусство — живопись, кино, музыка, поэзия, проза, — прозрения творцов позволяют нащупать эти энергии.
И кстати, сегодняшнее наше искусство, в том числе и проза, нащупывает новое имперское начало. Кончены либеральные иллюзии, кончен либеральный век, умер гламур, доживая последнее, он корчится, как змея блестящая, которой пробили камнем голову. А имперские тенденции — в книгах молодых.
В Питере образовалась целая имперская школа прозаиков во главе с Павлом Крусановым. Фильмы, о которых я говорил —"Исаев«, «Ликвидация», — это имперские фильмы. И через искусство будут провозглашены эти новые формулы. «Исаев» —конечно, эта фамилия от пророка Исайи, который, как и сегодняшнее искусство, пророчествовал появление огромной силы. Он чувствовал ее своим набухающим сердцем, своими слезящимися очами, как он говорил: «око мое Бога слезит». У Исайи есть такие слова: «О, если бы Ты расторг небеса и сошел! горы растаяли бы от лица Твоего, как от плавящего огня, как от кипятящего воду, чтобы имя Твое сделать известным врагам Твоим; от лица Твоего содрогнулись бы народы». Он предчувствовал появление этой могучей силы. Эту силу предчувствовали в своих работах и великие художники, и великие летописцы. Я думаю, что это чувствует и сегодняшний художник.
Слово «империя» — оно в основном критикуется либералами. Либералы, не желающие возрождения империи, создали вокруг этого понятия демоническое поле, заставляя нас содрогаться от этой критики. Есть единственный способ как бы заклинания этого зла — не бояться вот этого колдовства, этих чар и идти на них с поднятым забралом. Нас после 1993 года называли красно-коричневыми или коммуно-фашистами. «Вы красно-коричневые». И они думали, что мы содрогнемся от этого слова, ощутив себя красно-коричневыми, забьемся под камни. Мы не содрогнулись. Да, мы красно-коричневые. И внесли в этот их термин свой огненный патриотический смысл, превратив расстрел Дома Советов в огненную икону.
Я думаю, что империя как явление сегодня не умерла. Америка — это империя. И американские политологи говорят о своей стране, о своей глобальной экспансии как об имперской экспансии. Европа у нас на глазах складывается в империю. Вот этот синтез государств, это огромное образование европейское — это империя. Империей является Китай. И только нам, русским, и бывшим народам Советского Союза внушают, что империи отжили, империи ужасны, империи омерзительны. Православная церковь оперирует понятием империи. Неужели нам из православного сознания вышвырнуть эту мистическую, божественную категорию «империя»?
Все великие дела, земные и небесные, совершаются через империю. Потому что империя — это вовсе не подавление одних другим. Это не доминантность метрополии над колониями. Империя — это симфония. Это симфония народов, симфония языков, симфония пространств, симфония культур и верований. Это организация разрозненного, рассеченного человечества в огромную симфонию. Поэтому не надо бояться слова «империя». Когда нам будут бросать в лицо: «Вы имперцы» — мы будем вешать на свою грудь имперскую черно-бело-золотую ленту или красный бант и говорить: «Да, мы — имперцы».
Сталин был тем человеком, который в середине войны восстановил огромное количество приходов. Есть ранний Сталин, Сталин времен революции, Сталин времен борьбы с религией. И есть преображенный Сталин. Сталин тоже не константа. Был грузинский юноша, полубандит, который осуществлял налеты, добывал деньги для революции. Был тихий партиец, которого более яркие товарищи, такие как Троцкий, Зиновьев, Бухарин, оттирали на задний план. И возник вождь 1930!х годов, возрос генералиссимус 1941–1945 годов. И сложилась гигантская мифологическая фигура после его смерти. Сталин не богоборец. Сталин совершил удивительные деяния. Во-первых, он укротил эти чудовищные, страшные энергии, которые бушевали в России и терзали наше общество. Он зло покарал злом. Он был тем, что церковники сегодняшние называют «удерживающим». Он удерживал зло, он запер врата ада жестокими способами. Более того, повторяю, в 1943 году он восстановил Патриархию, он восстановил приходы, церковные учебные заведения. Он приблизил к себе епископат и замечательного патриарха Алексия Первого. Он создал клир при дефиците священников, при дефиците батюшек, которые были истреблены или изгнаны в 1930!х годах. Он призвал верующих офицеров, солдат, которые надели рясы, будучи посвящены в сан. Происходило странное и загадочное преображение Сталина в нечто абсолютно новое и по существу еще не сформулированное. Ведь Сталин был разрушителем империи. Он был антимонархистом. Но потом Сталин собрал воедино империю. Он сложил ту империю, которая рассыпалась при Временном правительстве, в период Гражданской войны. Он ее расширил до пределов великой белой империи. Он стал некоронованным красным монархом этой империи.
Победа в 1945 году была не только военной и не только экономической. Это была божественная победа, потому что удалось избежать страшной фашистской угрозы всемирного масштаба. Гитлер хотел согнуть земную ось, хотел направить человечество по другому, фашистскому пути. Сталин не позволил этого сделать. Многие готовы трактовать победу 1945 года как созвучную пришествию Христа, который спас человечество, своей кровью, своей смертью искупил человеческие грехи. То же самое сделала и Россия Советская. Она своей кровью, ужасной своей мукой взяла на себя этот страшный фашистский грех мира и не позволила сойти с ума человечеству. И мистически Сталин как бы сочетался с Николаем Вторым. Николай Второй был последний русский император и последний монархист, потому что вокруг него больше не было монархистов, все его предали. Сталин был первым красным императором и первым монархистом российским. И недаром его отпевала Церковь. И недаром в одном замечательном храме в Стрельне под Петербургом есть удивительный батюшка, который считает себя сталинистом.
