Я расскажу вам о Пскове, о том Пскове, который я знал, который любил, в который верил и который до сих пор живет в моем любящем сердце. Там я провел самые интенсивные и счастливые дни моей юности, моей молодости. Там я узнал по-настоящему красоту русской природы, величие, великолепие русской культуры. Там я познал высокие чувства любви, целомудренной, первой любви к женщине. Там я познал восхитительную дружбу. Думаю, что если в той жизни, которую я проживал потом, не спятил, не сошел с ума, не превратился в ненавистника, не впал в уныние, попросту выжил, то всем этим я обязан Пскову. Тому времени, когда я набирал эту светоносную энергию, которую потом, в течение всей жизни, медленно тратил, которая сохранила меня от погибели.
Псков интересен и неповторим тем, что на этой земле отпечатались в местах святых, в местах неповторимых все эры, все эпохи русской истории, все пять ее Империй. Русская история целует эти места, эту землю, оставляя на ней оттиски своих освященных, любящих губ. Например, недалеко от городка Изборска под Труворовым городищем есть место, куда причалил князь Трувор, брат Рюрика и Синеуса, и там сидел он на княжении. Оттуда, с этого городища видна неоглядная ширь, видны божественные дали, ручьи, реки, озера, по которым плывут лебеди, утки. Это пространство перелетают стаи птиц. Там дали за далями, дороги за дорогами. По этим местам ходил Николай Рерих, зарисовывал разноцветные, гранитные камни. И когда я смотрю на его Пантелеймона Целителя с известной картины, идущего по кручам среди разноцветных, самоцветных камней, я знаю, что это Труворово городище. Там же, недалеко от Труворова городища, величественная русская крепость Изборск, сложенная из серого плитняка, великолепный памятник русскому воинству, русскому героизму и русской святости. По краям этой крепости стоят башни: одна — круглая, кургузая с бойницами, которые смотрят прямо в поле, откуда отражали нашествие ливонцев, а потом поляков; другая башня — прямоугольная, квадратная, ее бойницы направлены для стрельбы вдоль стен. Когда происходил штурм осажденной крепости и штурмующие по своим лестницам карабкались на стены, с этих бойниц сыпались стрелы, ударяли ядра и сбивали атакующих на землю. Там есть еще одна башня, она находится в пределах самой крепости и обращена всеми своими бойницами внутрь крепости. Это башня для смертников, для тех русских воинов, которые держали осаду на стенах, а когда враг прорвался в крепость, они, раненые, измученные, умирающие, заперлись в этой башне и оттуда вели свой последний бой, отстреливаясь из этих бойниц от захвативших крепость врагов.
Когда-то в этой крепости были княжеские терема, посады, мастерские. А сейчас там просто луг. Этот луг косят, косили его и тогда, пятьдесят лет назад, когда я впервые переступил стену этой крепости и на этом лугу, среди зеленых копешек, паслись три коня: белый, черный и красный. Как будто это были кони апокалипсиса, которые ждали своего часа, ждали апокалипсического зова, чтобы вырваться бурей на волю, а пока мирные, разноцветные, паслись и жевали клевер.
Под Псковом есть удивительное место Выбуты на берегу реки Великой. Пустынное место в цветах, течет река на перекатах, каменистые, белые, мучнистые берега и большой восхитительный белый храм, сверкающий на солнце, как кусок сахара. В этом месте родилась княгиня Ольга — первая русская христианка. Здесь, под этой церковью, на этом берегу, она работала перевозчицей. Златокудрая дева переправляла на челноке через реку желающих. И там же, на этой переправе ее увидел уже мужественный, взрослый князь Игорь Рюрикович, полюбил и сделал своей женой. Всю жизнь свою она отдала своему любимому князю. Потом, когда он погиб от рук древлян, как жестоко она отомстила их городу Искоростень, спалив его дотла.
Там же, на Псковщине, имеется маленькое селение, которое называется Будник. Оно славно тем, что в этом Буднике родился креститель Руси князь Владимир Красное Солнышко. Он мальчиком бегал по этим замшелым берегам, карабкался по этой круче. Через это селение протекает небольшая речушка, почти ручей, и на берегу этой речки, перегораживая ее наполовину, находится огромный, гигантский камень, неохватный, темного цвета, мистический, таинственный. Местное предание говорит, что это остаток Вифлеемской звезды. Якобы Вифлеемская звезда, став над местом, где родился Иисус, и приведя волхвов к колыбели Богочеловека, двинулась дальше на север, долетела до Пскова и там стала снижаться, рассыпала осколки по Псковской земле и легла в этот ручей. Когда-нибудь, когда наступит второе пришествие, говорит это предание, камень опять запылает, поднимется в небо и остановится посреди псковского неба над тем местом, куда должен будет ступить Христос.
Там же, на Псковщине, на Чудском озере в 1242 году состоялась великая русская битва. Александр Невский разбил наголову Ливонский орден, сформированный тевтонскими рыцарями на завоеванных землях в Восточной Прибалтике, остановил их экспансию на Восток. Битва состоялась на льду у Вороньего камня, который сейчас ушел глубоко под воду. На самом берегу стоит восхитительная церковь, которая смотрит своими окнами, своими вратами в открытое Чудско-Псковское озеро. По ту сторону озера сейчас натовская Эстония, летают самолеты НАТО, маршируют солдаты НАТО. На берегу нет ни пограничных застав, ни наших защитных гарнизонов. Мелеют села, исчезают люди. Этот храм один, как прирубежный, как оружие, которое заслоняет Россию своим духовным покровом от враждебных, в вечные времена идущих оттуда сил, нашествий.
Если вы окажетесь там, вы познакомитесь с настоятелем храма отцом Никандром, который расскажет вам, что, оказывается, во время битвы с тевтонцами на помощь Александру и русскому воинству слетелись ангелы. И ангелы своими мечами рубили лед под псами-рыцарями и они раскроили лед озера до полыньи, куда вверглись тяжелые конники и латники-рыцари. Еще он расскажет, что раз в году, в день поминовения святого Благоверного князя Александра в церкви внезапно загораются сами все лампады, и она стоит в сумраках, освещенная алыми, золотыми и зелеными лампадами. Все эти места, о которых я рассказал, свидетели первой русской империи — Киевско-Новгородской, сначала языческой, а потом и христианской.
И вторая русская империя — Московское царство — оставила на Псковщине свои следы. Там, у Псковского озера, до сих пор находится знаменитый Спасо-Елеазаровский монастырь (когда-то мужской, а теперь женский). Он знаменит тем, что в нем в XVI веке подвизался старец Филофей, о котором я уже не раз говорил. Тот самый, что сформулировал в послании Московскому князю Василию Третьему свою доктрину «Москва —Третий Рим», согласно которой два Рима пали, Москва —третий и последний Рим. Московское православное царство берет на себя великую миссию: сохранение православия на земле и осуществление великой мечты — преодоление смерти.
Этот монастырь стоит на берегу озера. И странное это место, скажу я вам. Когда летними ночами подходишь к берегу этого озера, оно едва видное, как черное туманное зеркало, а над ним в небеса уходит волшебный, светящийся столп света. И в этом столпе переливаются какие-то частицы, пылинки. Одни из них летят вверх, другие снижаются и окунаются в травы, в росы и кажется, что через этот коридор уходят с земли души умерших в небеса, а с небес души кидаются и ныряют в земную реальность, чтобы воплотиться здесь в другие существа.
Сам Псков обнесен крепкой, мощной крепостной кремлевской стеной. И эта стена воздвигнута была недаром, потому что на Псков совершали нашествия поляки. Они прорывались сначала сквозь Изборск, потом сквозь Псков, чтобы двинуться на Москву. И Псков всегда спасал собой центральную Русь, Московское царство, принимая эти страшные удары.
Существует предание, что во время одного из этих неистовых ударов, когда поляки, осадив Псков, уже проламывали стены, когда рейтары готовы были ворваться в город и там крушить правых и невиновных, детей, стариков, один из псковских старцев взмолился о помощи, и в проломе стены вдруг возникла Пресвятая Богородица, которая пришла из Псково-Печерского монастыря. Она заслонила собой этот пролом, и поляки в ужасе отступили и обратились вспять.
В Пскове есть места, связанные с третьей, Петровской империей. Вокруг монастырских и крепостных стен Петр велел насыпать валы и соорудить земляные бастионы, где можно было расставить орудия, глядящие своими жерлами на Запад, откуда должны были прийти шведы, войска Карла XII, чтобы дать отпор этим войскам.
Там же, на Псковщине, находится дедовская усадьба Пушкина Михайловское, куда поэт приезжал, где прожил несколько лет в ссылке и недалеко от которого погребен — в Святогорском монастыре. Пушкинская эпоха — это высшее проявление Романовской империи, и она тоже связана с Псковщиной.
Там же, на Псковщине, находится печально знаменитая станция Дно, где 1 марта 1917 года — из-за начавшейся Февральской революции и охватившего всех мятежа — был остановлен поезд Государя Императора Николая II, следовавший в Царское Село из Ставки Верховного Главнокомандующего в Могилеве. И где император, по существу, был предан своими генералами: командующим Северным фронтом Рузским и начальником штаба Даниловым. К вечеру царский поезд смог добраться до Пскова. И туда, в этот поезд, 2 марта прибыла из Петрограда делегация от Временного комитета Государственной думы: Гучков и Шульгин, которые потребовали от царя отречения. И он согласился на это отречение. Там же, в поезде, отречение было подписано в присутствии генералов Рузского и Данилова. Это был конец Романовской империи, и отсюда, из Пскова, царь начал свой путь на голгофу, который кончился в Ганиной Яме под Екатеринбургом в ночь с 16 на 17 июля 1918 года.
Здесь же, на Псковщине, где кончилась одна империя, началась и следующая: четвертая, Красная империя. Именно здесь, под Псковом, отряд и расчет артиллерийского орудия остановили кайзеровский бронепоезд, который рвался в Псков. Можно прийти на берег реки Черехи у старого железнодорожного моста и увидеть заросшие травой окопы, капониры, где стоял этот расчет орудийный. Можно увидеть, в каком направлении стреляли красные артиллеристы и отгоняли прочь кайзеровский бронепоезд. Это было 23 февраля 1918 года. Отсюда мы ведем наше советское воинское летосчисление. Там же, на Псковщине, находится место, где Александр Матросов, этот святой Великой Отечественной войны, закрыл своей грудью амбразуру пулеметного дзота немецкого. Это место оказалось сейчас в глухом лесу, оно зарастает. К нему приходят живущие за несколько километров отсюда местные крестьяне и косами прокашивают путь к монументу. Стела, наверху которой находится бронзовый бюст Александра Матросова, как бы летящий, парящий, возносящийся в небо. Что ужасно: когда я пришел впервые к этому памятнику (это было в середине девяностых), то увидел, что памятник прострелен из картечи. Какой-то зверь, какая-то одичавшая личность, а в девяностые годы много таких бродило по Русской земле, вышел из леса к этому памятнику и выстрелил из картечи в Матросова. Матросов здесь дважды погиб. Один раз от пуль немецкого пулемета, а в другой раз от картечи какого-то нынешнего безумца.
И там же, на Псковщине есть место, откуда двинулись в свой последний поход воины 6-й воздушно-десантной роты, которые отправлялись на чеченскую войну и погибли практически все в Аргунском ущелье, сдерживая натиск несметного отряда басаевцев. Это герои уже нынешнего времени, нынешнего государства и нынешней пятой Империи. Вместе с командиром полка мы стояли перед знаменитым памятником — парашютом со стропами, на котором находится роспись всех погибших десантников, и он рассказывал мне, что во время одного из своих тренировочных марш-бросков эта рота про шла мимо памятника Матросову и там сделала свой краткий бивуак.
И вот этот Псков, этот космос русский, это огромная, наполненная красотой и мистической силой земля приняла меня пятьдесят лет назад совсем еще молодым человеком. И там в ту пору обитали поразительные люди. Это были люди, которые пережили страшную войну, которые чудом уцелели. Они вернулись с полей сражения ранеными, искалеченными, может быть, без надежды продолжать свой век на этой земле. И они окунулись в эту целительную, божественную красоту Пскова и там возродились, и каждый нашел свое удивительное место в жизни.
Среди этих людей были архитекторы, реставраторы. Двое из них, Борис Степанович Скобельцын и Всеволод Петрович Смирнов, явились из Ленинграда, чтобы восстанавливать разрушенные войной псковские храмы. В то послевоенное время страна нуждалась в деньгах. Строилось жилье, надо было восстанавливать промышленность. И все же Советское государство выделяло деньги на восстановление истребленной немцами культуры. И Псков вновь поднимал из руин свои храмы, свои церкви, свои крепости. И два этих удивительных человека своими руками воссоздавали эту дивную красоту. Они воссоздавали ее, а она воссоздавала их, сотворяя из них удивительных людей, людей русского ренессанса.
Там же, в Пушкинском заповеднике «Михайловское», жил Семен Степанович Гейченко, однорукий кудесник, потерявший левую руку на войне, будучи командиром минометного расчета. Он воссоздал этот заповедник, восстановив усадьбы Михайловское, Тригорское, Петровское, Святогорский монастырь, и превратил его в русскую Мекку, куда устремлялись со всего мира поэты, литераторы, просто обожатели Пушкина. Он превратил этот край в мистическое место поклонения Пушкину. В ту пору, когда я приехал, в псковском музее работал Творогов, удивительный человек, с пыльной, седой, огромной гривой волос. Он отбывал на Соловках срок вместе с Дмитрием Лихачевым. Он лингвист, большой знаток русских старых текстов, русских летописей. Помню, проводя меня по залам псковского книгохранилища, он мне сказал: «Вы знаете, существует мнение, что культуру надо изучать по отдельно взятым книгам. В этих книгах можно найти заметки, справки, свидетельства о том, кем был хозяин этой книги. Но это не так. Историю культуры, историю кладов нужно изучать, коллекционируя целые библиотеки». И вот он колесил по Псковщине, собирая остатки дворянских библиотек для этого книгохранилища. Там на раскопе в Псковском кремле работали ленинградцы, возглавляемые археологом Григорием Павловичем Гроздиловым. Они отыскивали там берестяные грамоты. В ту пору был бум берестяных грамот в Новгороде, и академик Борис Рыбаков отыскивал эти берестяные грамоты. Все мечтали найти их в Пскове и не находили: в конце концов, кажется, была найдена одна или две грамоты. Но в итоге Гроздилов отыскал остатки фундаментов десятков храмов и церквей, находившихся в пределах Довмонтова города в древней части Пскова.
Все эти люди, собравшись вместе, соединив свои таланты, усилия, любовь, образовали удивительную гравитацию. На это гравитационное притяжение съезжались из Москвы, из Ленинграда, из других городов самые интересные, самые светлые люди того времени: поэты, художники, архитекторы. Там бывал Лев Гумилев, туда приезжала Анна Ахматова. Мои друзья принимали их в своих домах, показывали эту восхитительную красоту. Там же я познакомился с Саввой Ямщиковым — молодым человеком, весельчаком, балагуром и выпивохой, надо признать, уже тогда посвятившим свою жизнь псковской красоте, псковской иконе, псковскому храму. Из них никого не осталось, но для меня они живые. Я с ними говорю постоянно. Я вспоминаю и молюсь о них в храмах.
Я помню, как с Борисом Степановичем Скобельцыным (тогда просто Борей) мы сидели в Устье, в том месте, где река Великая впадает в изумительное Псковское озеро и где стоит храм святого Николая Угодника, Никольский храм. Борис реставрировал эту церковь, он поднимал ее из руин и возвращал ей первозданный вид, воссоздавал ее контуры. Там работали мастера, плотники, каменщики. Он осуществлял свой надзор. Помню, мы пришли туда и сели в старую ладью, которая носом врезалась в глинистый берег, а хвостом своим колыхалась в озере. Сидя в этой лодке, наблюдая работу мастеров, я слушал, как Боря читал мне сонеты Шекспира про смуглую леди, укорял меня в том, что я, девятнадцатилетний еще человек, так и не обзавелся семьей, что у меня нет троих детей, и я свою жизнь прожигаю напрасно. Мне стало действительно как-то страшно, что я свои годы трачу столь безумно и бездумно, вместо того чтобы взращивать следующее поколение.
Я помню, как вместе с молодым Саввой Ямщиковым мы были в пушкинских местах в Тригорском, где возвышается знаменитое городище Воронич. И побузив, погуляв, полюбовавшись, поспорив, пофилософствовав, мы выпили с ним бутылку сухого вина, ночью пошли на это городище Воронич, легли в черные ночные травы, в благоухающие цветы. Лежали глазами вверх, к звездному небу обращенными. Под нами в глубине этого городища лежал какой-то неведомый князь. А над нами высоко среди звезд, мерцая огнями, прошел ночной бомбардировщик.
Я ездил туда не просто праздно любоваться, я ездил туда работать. Борис Скобельцын наделил меня заданиями. Он реставрировал церковь, находящуюся в погосте Малы. Это поразительное место, где земля открывает свои недра, уходя глубоко вниз, и там эти низины наполнены озерами, наполнены красными известняками, наполнены душистыми туманами. На берегу этих озер стоят две церкви: одна руинная церковь, покрытая заросшей землей, где в ту пору росла земляника; а другая — живая, с большими синими куполами. Борис заставлял меня делать обмеры этих церквей. И я приходил в эти церкви каждый день с рулеткой, добросовестно измерял расстояния, обмерял апсиды, обмерял кровлю и проемы окон. И до сих пор где-то в псковских анналах реставрационных лежат эти обмеры, сделанные моей рукою.
В том храме, который я обмерял в течение дня и который смотрел на меня своими иконами, нимбами, лампадами, своими старинными сводами и столпами, служил батюшка Михаил Белавин, племянник патриарха Тихона знаменитого. Отец Михаил приходил иногда, приглядывал за мной, бывало, одобрительно говорил в мой адрес. Однажды пригласил меня к себе домой. А к нему приехала его племянница, такая милая, красивая барышня, то ли из Москвы, то ли из другого города. Я не забуду, как он потчевал меня чаем с медом, как потом достал гитару. Он был уже не в рясе, а в таких полосатых плисовых штанах. Начал играть на гитаре, и мы все втроем пели «Светит незнакомая звезда». И так было хорошо петь эту пахмутовскую песню и любоваться садом, в котором начинали созревать яблони.
Я жил в ту пору в доме сельского кузнеца Василия Егоровича Светлова. Удивительный человек. Он поселил меня на своей кузне среди зеленого сена, и я просыпался каждый раз от звона железа и от гула мужицких голосов. Тогда возле кузни толпился люд. Там в ее темноте краснел горн, кузнец звенел железными шкворнями, ремонтировал плуги. Иногда подводили коня, и он насаживал на его копыта новую, свежую, сверкающую подкову. Но главным его удивительным занятием были могильные кресты. Он делал эти могильные кресты, сидя у себя дома, работая молоточками, плоскогубцами, какими-то зубчиками. И крест, который он сотворял, был похож на цветущий куст, перевитый вьюнками, лентами, цветами. И в этом кресте не было ничего печального, ничего смертоносного. Были какая-то радость и ликование.
И теперь, бывая на Псковщине, заходя на сельский погост иногда, я вижу, как цветут эти кусты Василия Егоровича, которого уже нет в живых и который меня поражал своей удивительной утонченной крестьянской любовью ко всему. Он называл меня, помнится, Александром Андреевичем, несмотря на мой юный возраст, и просил рассказать ему об Индии. Почему-то он мечтал побывать в Индии. Ему нравилось слушать мои рассказы о пагодах, о слонах, о раджах, об индийских фантастических обрядах.
Там же, на Псковщине, находится знаменитый Псково-Печерский монастырь. Монастырь окружен огромными каменными стенами, башнями, которые реставрировал Всеволод Петрович Смирнов. Он укрепил эти башни, он выложил кладку, над восстановленными бойницами и турами поместил крестовые навесы, сделал переходы и сам выковал великолепные прапоры, которые украсили все эти башни. Монастырь находится в низине около ручья. И когда подходишь к монастырю, видишь с высоты эти храмы, у тебя захватывает дух от поразительной красоты, от наивной, целомудренной, восхитительной чистоты. Весь монастырь напоминает лукошко, наполненное пасхальными яйцами: голубое, золотое, серебряное, алое, белоснежное. Все это переливается, все это сверкает, то ли как старинный сервиз, оставшийся от моей бабушки и хранившийся в ту пору в нашем старом буфете, то ли, действительно, как пасхальные яйца. Там, среди церквей и храмов находился вход в пещеры. Знаменитые Псковские пещеры, «Богом зданные», вырытые самой природой в глубине горы, где жили первые насельники монастыря.
И там в этих подземных катакомбах находится некрополь, в котором покоятся мощи преподобных Печерских, там находится монастырское кладбище, где погребены монахи, где погребены благочестивые миряне, где погребены воины, которые сражались на стенах монастыря, отбивая монастырь от нашествий. Среди надгробных надписей можно встретить знаменитые русские фамилии: Суворовых, Нащокиных, Бутурлиных, в том числе и Пушкиных. Тела помещались в вырубленные в стенах глубокие погребальные ниши, ниши замуровывались керамидами, такими плитами из глины, известняка, покрытыми глазурью зеленой. Когда идешь со свечкой мимо этих плит, они начинают мерцать, загораются то изумрудом, то золотом и ощущение фантастическое. Там есть братское кладбище, где хоронят иноков, послушников. Когда в это подземелье отворяются скрипучие створы ворот, ты видишь, что эта огромная пещера вся доверху уставлена гробами. Причем нижние гробы уже истлели и сплющились под тяжестью верхних и из них высыпались останки. А верхние, еще белые, только что внесены, там покоятся недавно усопшие монахи. Ощущение такое, что ты смотришь на большую икону «Сошествие во ад», когда Христос, после того как он воскрес, опустился в преисподнюю и там, среди костей, творил свое чудо будущего воскрешения. Я представлял, что наступит же такой миг, когда все эти кости соберутся воедино и на белый свет выйдут монахи, выйдут воины, выйдут местные праведники и их встретит знаменитая Псковская звонница. Это белая башня с десятком проемов, в которых висят колокола старинные и колокола средней величины и маленькие совсем колокола. Когда начинается этот псковский звон, он слышен, может быть, на тридцать верст вокруг. Потому что одни монахи ногой с помощью педали раскачивают тяжелый колокол, другие руками тренькают, бьют, звенят в маленькие колокольца и возникает мелодия поразительной красоты. Когда Всеволод Петрович Смирнов приезжал туда, потому что он был хозяином монастыря, его встречали как родного человека. Он водил меня к знаменитому игумену Алипию, и мы ночевали в архиерейском доме прямо на яблоках душистых, которые снимали монахи из райского сада.
Посреди Псковского озера, недалеко от берега, есть небольшая группа Талабских островов. Один из них зовется остров Залит, раньше до революции он назывался Талабск. Остров Залит особый — он населен, там огромное поселение тогда было, целый колхоз рыбацкий, там жили рыбаки. Когда я впервые приехал на Залит, меня поразило несколько вещей. Прежде всего меня поразили местные коровы, которых держали рыбаки, — низкорослые, маленькие коровы, очень злые, постоянно голодные. Этих коров утром выталкивали из ворот домов, при этом закрывали окна, потому что коровы могли подойти, засунуть голову в окно и сожрать цветок, стоящий на подоконнике. Эти коровы, мыча от голода, все вместе двигались по острову и доходили до его дальней оконечности. Когда собиралось стадо, коровы медленно погружались в воду и, возглавляемые своим вожаком, начинали плыть к соседнему, достаточно удаленному, плоскому острову, где была трава, был луг. И вот это зрелище синего ветреного озера, по которому плывут красные коровы, чем-то напоминало картину Серова «Похищение Европы», где на спине плывущего быка сидит восхитительная, прелестная женщина. Этот мистический обряд коровий — когда они переплывают на другой остров и на этом острове в течение целого дня пасутся, а потом отяжеленные, сытые, с переполненным выменем, возвращаются назад и идут, гремя колокольцами, к своим домам, чтобы их освободили от бремени, — меня поразил в первый же день.
Но там было и другое. На этом острове жил очень крепкий, замечательный, трудолюбивый рыбацкий люд. Рыбацкий колхоз обладал флотилией. Это были фелюги, такие большие и тяжелые ладьи, у которых имелась мачта, и на этой мачте был холщевый или полотняный парус. Ладьи эти были абсолютно рериховскими. На таких ладьях, видимо, двигались варяги по русским озерам и рекам. И когда была весенняя путина, когда шел знаменитый снеток (а псковские озера славны этим снетком, который поставлялся ко двору императора в Петербург), эта флотилия поднималась, раскрывались паруса, мужчины покидали дома, запасались провиантом и уходили на путину. Сначала в Псковское озеро, а потом сквозь горло и дальше в Чудское озеро, и находились там чуть ли не десять дней. Пойманную рыбу они складывали в одну большую фелюгу. Эта фелюга приходила одна на остров, рыбу клали на лед на складах. И через десять дней уже остров начинал тосковать: женщины выбегали на берег и смотрели вдаль, не покажется ли флотилия. И вот приезжал гонец и говорил: «Все, завтра к полудню ждите, возвращаемся». Тогда начинали топить бани, остров весь дымился от бань. Женщины калили баню, готовили мужьям свежую одежду. И вдруг появлялась эта флотилия, огромный флот, какой-то сказочный флот. Рыбаки в огромных сапогах, черные от солнца, худые, изможденные работой, выходили на берег, доставали свои мокрые сети и вешали их сушиться на заборы. А сети были огромные и длинные и все заборы, переходящие один в другой, покрывались этой кисеей. И весь остров казался какой-то огромной рыбиной, пойманной в эти сети. Помню, когда я шел по этому острову и видел, как мужчины, сопровождаемые женщинами, входят домой, как им накрывают трапезу, как ставят на стол угощения, бутылку вина, а потом они уходят в бани, я вдруг встретил священника, который незадолго до этого прибыл на остров. Прежний старый священник умер, а новый отец Николай только что, в конце пятидесятых, был прислан сюда настоятелем храма Святого Николая. Я помню, как мы увидели друг друга издалека, сблизившись, я раскланялся с ним и он поклонился мне с улыбкой, и мы разошлись, не обменявшись ни единым словом. И потом, через много лет я узнал, что этот священник тот самый старец Николай Гурьянов, который освятил этот остров своим подвигом праведности. К нему на этот остров отовсюду шел люд, приезжали паломники из Сибири, из самых далеких мест. Когда через два года после его кончины, в 2004 году, я ступил на этот остров и пошел на кладбище, где похоронен старец Николай, и увидел эту могилу, на которой стояли свежие лилии, цветы рая, я вдруг почувствовал такую теплоту, такое таинственное сердечное волнение, как будто из-под этих лилий я услышал его тихий голос.
Так развивались мои странствия по Псковской земле в юности. Мои друзья Скобельцын и Смирнов, Боря и Сева, люди страстные, люди творческие, наполненные энергией, люди самолюбивые, люди, которые влюблялись, люди, которые восстанавливали храмы, люди, которые пророчествовали, люди, которые становились центром целого союза людей, которым поклонялись, которых обожествляли — не ладили между собой, как два волшебника, жившие в одном городе. Они все время ссорились, они что-то делили, они предъявляли друг другу разные претензии, то сходились в великой дружбе, то расходились и почти не здоровались. Это кончилось тем, что они просто перестали друг другу кланяться. Они жили в одном доме, по существу рядом, и выслеживали, как бы не столкнуться друг с другом в подворотне, как бы не сойтись на лестнице. И тайком по отдельности пробирались в свои мастерские. И эта распря была очень огорчительна. Казалось бы, все вокруг говорит о гармонии, все говорит о красоте. И вот вдруг два человека не смогли в себе эту гармонию осуществить и рассорились. В конце концов их дружба и их ссора приобрели характер притчи. Они оба заболели, почти одновременно, тяжелым недугом. Боря попал в больницу и там угасал, на глазах лишаясь дара речи. В эту же больницу попал и Всеволод Петрович и, узнав, что там находится Борис Степанович и что дни его сочтены, из своей палаты спустился к умирающему больному другу, сел на его постель у изголовья. И Боря, который уже не в силах был дышать, уже погибая, почти ничего не видя, протянул ему руку и Всеволод Петрович ее пожал. Борис Степанович так и умер с этим рукопожатием.
Когда-то, в молодости, во время первых своих приездов я был очарован одной барышней-ленинградкой, работавшей в Эрмитаже. Я помню, мы прогуливались с ней вдоль реки Псковы, мимо псковских башен и церквей и подошли к одному вечереющему склону высокого берега. Склон был весь покрыт крапивой. И нам почему-то нужно было сквозь эту крапиву подниматься по склону наверх. И крапива жгла нас и одновременно орошала холодными потоками воды. И когда мы добирались до вершины этого берега крутого, я оглянулся и увидел, что по ту сторону из дома, где горит какой-то негасимый огонь, может быть, фонарь уличный, летит что-то похожее на золотое веретено и, вращаясь, трепеща, пересекает реку Пскову. Я почему-то остро запомнил красоту этого огня, эту крапиву, эту барышню. И мы, достигнув вершины, перемахнули какую-то невысокую изгородь и оказались на кладбище городском старом, пробрались сквозь памятники и кресты и вернулись в дом, где нас ожидали наши друзья, их веселые лица, пир и брага.
Через много-много лет мы хоронили Борю на этом старом кладбище. Собралась небольшая группа людей. Была ранняя зима, студеная очень. На краю могилы стоял его гроб, весь засыпанный цветами. Такими холодными, ледяными цветами, которые покрывали его грудь, его сложенные под белой пеленой руки. Священник отпевал раба Божьего Бориса, пел псалмы, рокотал его бас, дым от кадила поднимался к небу. Кругом стояли люди, переговаривались, кто-то подпевал батюшке. И вдруг на гроб Бори слетел голубь. Он прилетел с какой-то вершины и, не пугаясь ни баса священника, ни дыма, ни собравшихся людей, сел к нему прямо на цветы, посидел немного и улетел. Это был знак какого-то мистического приятия всего того, что Борис Степанович сделал для этой земли и для ее церквей. Было очень холодно, я продрог, подошел к столику, где женщины разливали водку, выпил одну стопку, вторую, отогрелся. Отошел к краю кладбища и вдруг увидел, что по ту сторону реки Псковы горит все тот же огонь, то же золотое веретено пересекает Пскову, крутится, вертится, как вечное веретено жизни. И уже нет ни Бори, ни этой прелестной барышни, ни тех моих ослепительных друзей.
Минувшей зимой я ехал среди буранов снежных в Псков по автодороге. Я не хоронил Савву Ямщикова, умершего 19 июля 2009 года в Пскове, меня не было в это время в Москве и добраться туда я не мог. Я не был на девятинах, на сороковинах. И я решил обязательно заехать на его могилу. Похоронен он на городище Воронич в Тригорском, на том самом Ворониче, где когда-то мы с ним, молодые и счастливые, чуть пьяные от легкого вина, лежали среди цветов. И я пробирался сквозь буран, сквозь сугробы. Крутила такая русская, такая пушкинская, такая сверкающая и шумящая метель. Я одолел эту гору, проваливаясь иногда по колено в снег, и увидел Саввину могилу. Она была вся занесена белейшим снегом и под снегом еще оставались с лета венки. Это было очень красиво. И не было никакой печали, никакого горя. Была какая-то радость, какое-то ликование, что он по-прежнему здесь, он лежит в том месте, которое уготовано ему судьбой, на Псковской земле, которой он столько отдал за всю свою жизнь. А до этого я спустился с горы к Устью, к церкви Никольской, где когда-то мы сидели с Борей в лодке и я слушал его стихи. На том же месте была лодка, конечно, не та, потому что пятьдесят лет для лодки слишком большой срок. Но она была такая же длинная, псковская. Нос был на берегу, а корма колыхалась в озере. Я сел в эту лодку, любовался на церковь, думал о своих друзьях, о себе, о прожитой жизни. И мне вдруг показалось, что лодку подхватило течением, стянуло с берега и понесло в открытое Псковское озеро. И, как встарь, мне показалось, что мимо меня плывут большие ладьи, на которых крестьяне везут копны зеленого сена, что они накосили на островах. И над островами заросшими стоит туман, и в этом тумане я вижу тех моих милых и близких людей. Там и Боря Скобельцын, и Сева Смирнов, и Гроздилов, и Гейченко, и Савва, и все, все, кого я когда-то любил и которые наградили меня светом, умом, разумом и разумением. И они все смотрели на меня, улыбались и звали к себе. Я плыл мимо них в лодке, думая, что очень скоро я приду в их дивный туман. И еще я думал о том, что смерти нет.
