И еще раз об империи. В метафизическом смысле. Категория «империя» в советское время была бранной. Под империей подразумевалась предшествующая Романовская империя и все соединенные с ней и усиленные пропагандой недостатки, ужасы, кошмары. Советский Союз был империей, но он не называл себя так. Он именовал себя Союзом Советских Социалистических Республик.
Империя — не бранное слово. Империя — это категория очень высокая, метафизическая. И, по существу, все великие дела, как земные, так и небесные, совершались в недрах империй. Под империей я понимаю (не только я, это вообще классика) симфонию — симфонию пространств, симфонию народов, симфонию культур, симфонию языков, симфонию
верований. То есть соединение всех компонентов, которые вне империи часто враждуют, сталкиваются, наносят друг другу страшные травмы вплоть до полного уничтожения. Соединение их — некое гармоническое, исполненное иерархии и даже красоты единство.
Потенциалы отдельно взятых территорий, народов, верований, культур складываются не просто арифметически, увеличивая свою мощь количеством этих компонентов, они складываются по очень сложной синусоиде, сложной геометрии. И результат этого сложения бывает колоссальный. Потому что
практически все великие достижения человечества — освоение ли новых пространств, появление ли новых вероучений, возникновение новых культур и стилей, создание новых технических форм цивилизаций — все это совершалось в недрах империй. Как только империи рассыпались, отдельно взятые компоненты резко слабели, становились бессловесными, бездарными, иногда вступали друг с другом в чудовищные войны на истребление и кончали свою историю либо крахом, либо соединением в новую империю.
Человечество в лице его демиургов, великих политиков и мистиков, естественно, стремится управлять историей. История является объектом управления человечества. Не направление движения рек, не построение караванных путей или железных дорог — а именно история. История — это самый соблазнительный объект для управления. Направить историю влево, вправо, вверх, вниз, остановить ее, затормозить, придать ей страшное ускорение — вот чем занимаются метаполитики. И это управление историей, оно оказывалось возможным только в недрах империи. Только империи были в состоянии радикально менять направление исторических процессов.
В русской истории, напомню, было четыре империи, четыре несомненных империи. Первая империя — Киевско-Новгородская. Сначала языческая, потом христианская, православная, с центрами в Киеве и Новгороде, с храмами Святой Софии Новгородской и Святой Софии Киевской. Это была
империя в полном смысле, потому что она состояла из огромных пространств, очень сложных пространств, распростертых от Балтики, может, даже от Белого моря до Черного моря, до Великой степи. Эти пространства были осмысленно управляемы. Они населялись самыми разными народами, такими, как славяне, и не просто славяне, а множеством славянских племен, которые только складывались в крупный этнос. Там были угро-финны, там были люди, населявшие Великую степь, печенеги, кипчаки. Там были выходцы из Хазарии. Там были варяги. Там было множество самых разных народов, этносов, которые вели торговлю, странно, сложно, иногда возвышенно, а иногда и ужасно взаимодействовали между собой. И управление всеми этими пространствами и народами велось имперскими методами. Эта империя существовала достаточно долго и рухнула в результате удельной вольницы, если говорить языком современным, политологическим, — в результате внедрения в эту имперскую конструкцию либеральных сил. Началась игра свободных сил. И эти играющие свободные силы в виде отдельных князей резко ослабили империю, она пала под копытами татарской конницы. Русская цивилизация в ту пору должна
была исчезнуть. В России после нашествия монголо-татар, Орды, не было никаких шансов уцелеть и сохранить свою самостоятельность, свою цивилизационную целостность. И разверзлась в ту пору первая черная страшная дыра русской истории, куда канула без следа, казалось бы, русская цивилизация. Однако в силу таинственных, во многом неразгаданных, загадочных для историков процессов русская цивилизация возродилась. Она возродилась во второй российской империи — Московском царстве, на семи московских холмах. Возродилась, сменив свои ризы, сменив свои одежды, сменив свое обличье и место обитания. И вот эта московская, вторая империя
с храмом Василия Блаженного, колокольней Ивана Великого, эта изумительная империя породила великих государственников, таких как Иван Третий, Василий Третий, Иван Четвертый. В ней появился преподобный Сергий Радонежский. Там же был старец Филофей, который возгласил величие этого царства, назвав его Третьим Римом. И эта централистская империя, а она была централистской, потому что история этой империи — история русского централизма и русского абсолютизма, она пала в конце XVI века тоже в результате игры свободных сил. Боярская смута, прекращение династии Рюриковичей, хаос, конституционный хаос, каксегодня сказали бы, нашествие на Русь поляков, безумной казацкой вольницы, татар. Разгул стихии, бесчинства, искажение государственности. И казалось, что русская государственность должна была кануть. Русская цивилизация опять плюхнулась в это черное бездонное болото, в эту черную историческую дыру. И она пребывала бы там достаточно продолжительное время, если бы опять не произошло чудо.
Если бы снова не возникли силы — их можно называть политическими, их можно называть географическими, их можно называть таинственными, чудотворными силами, — с помощью которых русская цивилизация вынырнула опять из этого болота чудовищного и возродилась в виде новой, третьей Романовской империи. Вершиной ее, конечно, был Петр с Санкт-Петербургом, увенчанным позже Медным всадником, золоченым куполом
Исаакия. Светочем этой империи, непревзойденным до сегодняшнего времени, был Пушкин. В этой империи была создана великая русская культура, была «Могучая кучка», был Толстой, были божественная русская литература и Серебряный век.
И эта империя, просуществовавшая 300 лет, распалась. Она опять рассыпалась в прах, в дым, как трухлявый термитник. Февраль 1917 года рассыпал эту романовскую державу, и улетучилась армия, исчезли камергеры, Церковь, которая была опорой трона. И возникла эта масонская сумятица, когда страна распалась, когда от центра отделились Украина, Кавказ, стали отламываться Сибирь, Дальний Восток. И русская цивилизация в эту пору была обречена. Германская война, наступление мощнейших европейских стран, а главное, страшная послеоктябрьская бойня, междоусобица Гражданской войны, когда брат брата рубил топором, когда вся страна, взбесившись, села на красных и на белых коней и эти два стана терзали друг друга, уничтожали брат брата вплоть до 1923 года, включая антисоветские мятежи. Тамбовское восстание, Кронштадтский мятеж, Чаппанское восстание, внутрипартийная борьба в советском правительстве. Это была чудовищная эра тьмы, когда, повторяю, русская государственность, русская имперская государственность исчезала. Если бы не новое чудо. Если бы не появился Сталин с его жестокой, мощной и точной дланью, который выволок русскую цивилизацию из этой дыры, из этой ямы, из этой кровавой бойни. Он вытаскивал ее с воплями, с ужасом, со стенаниями, со страданиями, проливая океаны крови. Он вытащил эту утонувшую русскую цивилизацию на берег, он дал ей имя, он поставил ее на ноги, он показал ей в зеркало, как она великолепна и прекрасна, создав поколение героев. И выстроил четвертую, красную Сталинскую империю, вершиной которой, конечно, была Победа и выход человечества в космос в лице Юрия Гагарина. И эта империя, казалось, на века. Эта империя представлялась незыблемой. Ей ничто не угрожало. Вне империи бушевали революции красные. Все континенты, по существу, присягали ей на верность. Экономика ее в 1950!х годах развивалась стремительными темпами, обгоняя американскую и европейскую. И эта империя рухнула, она превратилась в струйку дыма.
В 1991 году во время либеральной революции она исчезла в течение двух или трех дней. С ее танками, с ее Центральным комитетом партии, с ее многомиллионной армией коммунистов, с ее спецслужбистами, с ее мощнейшей централизованной идеологией. Она пропала. Опять игра свободных сил — игра, которую затеяли Горбачев и Яковлев, — преодолела монолит мощной красной империи. И мы опять провалились в дыру, в пропасть, во тьму, в которой по сей день бултыхаемся, захлебываемся, то карабкаемся, то опять уходим на дно. И опять сейчас совершается чудо. Совершается мучительный, противоречивый, многим до сих пор незаметный рост нового кристалла. Кристалла пятой империи.
Самым трагическим для нас, для нашего поколения был разрыв русской истории вот на этом стыке — прекращение красного и начало этого бесцветного или многоцветного спектра либерального. Вот этот разрыв мы стараемся понять, осознать, объяснить. Многие не находят ему объяснения, говорят, что в этом есть промысел — колосс на глиняных ногах, сатанинская империя, она должна была рухнуть. Другие утверждают, будто империя настолько ослабела, что распалась сама, как распадается ком сырой глины. Но есть взгляд, которого придерживаюсь я, — империя была сознательно разрушена. Перестройка, которую многие считают системой ошибок горбачевских, системой непоследовательности его, системой слабости, на самом деле, повторяю, была блистательно спланирована и блистательно, безукоризненно осуществлена как операция по разрушению красной империи. История этой перестройки, я уже говорил, началась не с Горбачева. Есть суждения, которые подтверждаются конспирологическим источником, что впервые вопрос о целесообразности существования империи, красной империи, был поставлен Андроповым, когда он находился в ранге председателя Комитета госбезопасности. Андропов усомнился в рентабельности империи, он усомнился в осмысленности и целесообразности содержать окраины. Он считал, что для России, своего рода централистской базы, окраины являются бременем, они объедают центр, они
являются источником быстро разрастающегося азиатского, кавказского населения, и чем скорее Россия сбросит эти окраинные территории, тем она вольнее вздохнет. То есть вопрос превращения Советского Союза из империи в национальное государство впервые был поставлен при Андропове его референтными группами. И эта тенденция, которая не была при Андропове оформлена в четкий замысел, развивалась. Конечно, она получала поддержку из-за рубежа, потому что у Советского Союза был стратегический соперник — американцы.
И, конечно, американцы были заинтересованы в распаде, разрушении советской империи. Без применения ядерного оружия, без воздушных армий и без государственных переворотов с покушениями на кремлевских лидеров.
Вот это странное соединение двух разведок, напомню, — советской разведки и американской разведки, или, как говорят, конвергенция разведок, она произошла в период переговорного процесса по разоружению, когда мы договаривались с американцами сначала ослабить темпы вооружения, затем остановить вооружение, потом приступить к последовательному консолидированному разоружению. И предложили сменить эту гонку оружия, гонку ненависти на гонку разоружения и возгонку добрососедства.
Потребовался штаб или какая-то структура, которая следила бы за честностью выполнения этих соглашений и договоров обеими сторонами. Такой структурой стал наднациональный штаб разведок. Американское ЦРУ и советский КГБ конвергировались тогда, потому что это было насущно, это было необходимо, это было логично в разоруженческом процессе. В недрах этой конвергенции, по-видимому, произошла перевербовка советского контингента американским. Пример — бывший генерал КГБ Калугин, который убежал туда. Масса всевозможных перебежчиков из КГБ, из-под крыши ООН, из-под крыши ЮНЕСКО на Запад, свидетельствовали о том, что эта перевербовка осуществляется, и осуществляется небезуспешно. И когда пришел Горбачев, была запущена четырех- или даже пятилетняя перестройка, которая, повторяю, последовательно, поэтапно, очень умно, даже остроумно осуществляла истребление всех базовых ценностей советского строя. Как идеологических, так и структурных.
Например, такая важнейшая государственная структура, как госбезопасность, была демонизирована. В ту пору о КГБ говорили не иначе как о структуре палаческой. Все госчиновники и офицеры госбезопасности — это заплечных дел мастера, это губители, это пыточники. Этой структуре Советский Союз обязан определением «империя зла».
Вторая структура, важнейшая для государства, это армия. Я уже рассказывал, как уничтожалась армия. Сначала армию, которую выводили из Афганистана, назвали армией оккупации, армией палачей, которая бросала на алтарь войны мальчиков в цинковых гробах. А потом все конфликты, в которых участвовала армия на территории Советского Союза, — бакинские события, вильнюсские, тбилисские, ферганские события — превратили армию просто в труху. Военные боялись входить в оружейные комнаты, браться за оружие. Армия в глазах народов, составляющих Советский Союз, превратилась в нечто ужасное, отвратительное и преступное.
Напомню, как демонизировалась советская промышленность, советские заводы-гиганты. Целая программа была у эколога Яблокова, который обвинял советскую индустрию в том, что она закоптила небо не только над Советским Союзом, но все мировое небо, отравила все реки, сбросила в океан такое количество ядов, что океану не выздороветь после этого.
Таким образом, наша промышленность стала в глазах населения отвратительным чудовищем. Военно-промышленный комплекс обвиняли во всех грехах. Оказывается, ВПК был виновен в нищете наших полей, в бедности наших прилавков и пустоте наших холодильников. Он был демонизирован, хотя ВПК собрал, наработал за годы советской власти чудеса технологий. Это был сгусток интеллектуальных, духовных энергий. И во всех развитых странах ВПК является священной коровой, его нельзя трогать. Из ВПК вырываются потом технологии, обогащающие гражданскую
промышленность. Демонизировалась советская культура. Сколько грязи было вылито на нашу советскую литературу. И вершиной этой кампании были не раз опровергнутые и вдруг ожившие обвинения Шолохова в плагиате, будто он украл рукопись будущего романа «Тихий Дон». Работал целый контингент. И здесь отличился Александр Солженицын, который по-новому начал эту полувековой давности кампанию. Кому же, как не ему, великому Солженицыну, уничтожить другого великого советского писателя Шолохова.
Великая Отечественная война стала объектом мощнейшего удара. Причем на каждую пленку, на каждую страту, на каждого выдающегося полководца назначались свои истребители, свои палачи, свои грызуны, которые последовательно в течение пяти лет изгрызали эту тему, доводили ее до праха, до абсурда. И оказалось чуть ли не трагедией то, что мы выиграли эту войну. Мы просто забросали честного, мужественного, отважного немецкого солдата собственными трупами. Мы вошли в Германию не как освободители, а как насильники, как палачи. Все полководцы великой войны, включая Жукова, — это людоеды, которые победили не стратегией, не умом, не хитростью, а просто несметными русскими жертвами. Все герои войны, которые в советское время были красными святыми, мучениками, получили особые ярлыки. Зою Космодемьянскую, пытавшуюся поджечь немецкую конюшню в подмосковной деревне Петрищево, называли пироманкой с детства, от которой прятали спички. Александр Матросов был просто дурачком, идиотом, потому что нормальный человек никогда не кинется закрывать амбразуру своим телом. И таким образом была демонизирована вся галерея советских героев.
В итоге была демонизирована и партия. Партия представлялась тупым скопищем конформистов, на счету которой были одни преступления, одни ошибки и одна тупость. В конце концов, когда вырвали партию из Конституции, все, что осталось, — это груда социального мяса, из которого вытащили шампур. Советский Союз еще казался государством, но он уже
распался на отдельные ломти.
Три страшных закона приняли наши реформаторы. Первый закон «О предприятии», благодаря которому предприятия, заводы вырывались из вертикали министерского управления, им вменялась полная самостоятельность, вплоть до избрания директора. Тогда была нарушена управляемость экономики, возник дикий экономический хаос. Второй закон — закон «О кооперативах», когда рядом с неподвижными красными гигантами были созданы маленькие теплокровные хищники, которые сожрали все эти предприятия, выкачали из них все средства, все ресурсы и очень быстро переправили их за границу. Переправили благодаря третьему закону — «О свободе внешнеэкономической деятельности». И все это сделано было последовательно и осмысленно. Мы потеряли индустрию, мы потеряли промышленность.
После этого оставалось только создать ГКЧП. Смысл ГКЧП, конечно, уникален. Один из членов ГКЧП (не стану сейчас называть его имя, он жив) сказал, что список ГКЧП утверждал Горбачев. Он внес туда некоторых членов, которых там не было. Смысл ГКЧП, по мнению Горбачева, а также очень крупных мировых политологов, в частности, людей из «Рэнд корпорейшн», состоял в том, чтобы в течение двух или трех дней создать в стране конституционный хаос, то есть разорвать структурные связи, соединяющие центр с перифериями. В то время возникло два центра: федеральный — во главе с Горбачевым и альтернативный региональный — во главе с Ельциным. Между этими центрами шла борьба. И смысл ГКЧП заключался в том, чтобы внутри этой схватки создать конституционный
хаос, во время которого перебросить полномочия от федерального центра к региональному, от Горбачева к Ельцину, и таким образом совершить переструктуризацию всего российского социума. Полномочиями стал обладать не центр с его централизмом, а региональная структура, пусть мощная, сильная, но часть целого.
Когда это все произошло, и Горбачев из Фороса вернулся в Москву, напомню, — он вернулся президентом. Он не складывал с себя полномочия, они принадлежали ему. Он оставался гарантом Конституции, Верховным главнокомандующим, ему подчинялись армия, госбезопасность, экономика, финансовые структуры. И логично было бы, если бы этот великий мученик, президент, которого затворили в Форосе заговорщики, вернулся с триумфом. Он должен был потребовать вернуть ему полномочия. Он даже не пискнул. Он оставил свои полномочия Ельцину. По существу, он благословил государственный переворот. Он не сказал: «Борис Николаевич, отдавай мне
„Альфу“, отдавай мне разведку военную, отдавай мне ядерный чемоданчик». Он ничего этого не сказал. Все это свидетельствует о том, что это был великий проект по разрушению Советского Союза.
Конечно, крах СССР породил ощущение необратимой катастрофы у огромного количества советских людей. Причем, эта катастрофа производила цепенящее воздействие на народ. Народ ахнул и омертвел. Он не представлял, что это возможно. Два года он нес в себе шок от краха Советского Союза. И только в 1993-м народ дал бой, с опозданием на два года, за СССР. На баррикадах у Дома Советов бились не за Хасбулатова, не за Руцкого, а сражались за Советский Союз. И красные офицеры, и коммунисты, и «Трудовая Россия», и даже белые — казачество и священники, все они сражались за империю, сражались за державу.
После расстрела Дома Советов казалось, что опустилась ужасная тьма, будто бы наступила ядерная зима. Все было беспросветно до той поры, пока не появилось несколько удивительных, отмеченных мною признаков.
Среди этой тьмы появились странные симптомы. Первый из них был такой — победила окровавленная ельцинская конституция, которая должна была бы, по затее ее создателей, передать всю власть великим либералам, тем, кто стрелял из танков по российскому парламенту. Прошли выборы. И каково же
было удивление этих либералов, когда на выборах победили имперцы. Победил Жириновский со своей имперской партией (тогда он еще был имперцем, мечтал о возвращении Финляндии в лоно России и хотел омыть свои кирзовые сапоги в Индийском океане), победили коммунисты. И я подумал: «Боже мой, когда баррикадники гибли под пулеметным огнем,
под ударами танков, казалось, они вели последний, по существу арьергардный бой за Советский Союз, и значит, это был не арьергардный бой, это был и авангардный бой. Бой за новую русскую государственность, которая так неожиданно и стран! но проявила себя после выборов в Думе». И таким образом, действительно сбывается поразительная евангельская формула: «И последние станут первыми».
Они, эти рыцари баррикад, эти мученики баррикад были последними солдатами красной империи и, выходит дело, они были первыми солдатами будущей, новой, нарождающейся империи. Так думал я, так чувствовал я.
Потом произошла ужасная первая чеченская война, которая кончилась поражением России, предательскими соглашениями в Хасавюрте. И в недрах этой кромешной, пораженческой, преданной войны произошло чудо. Именно там появился новый русский праведник, юный солдат Евгений Родионов,
захваченный чеченцами в плен, не предавший ни свою православную веру, ни страну, ни воинскую присягу и принявший мученическую смерть. И я подумал, что если во время этой чудовищной войны, где погибло окончательно государство, был совершен этот подвиг, значит, есть что-то, за что стоило отдать жизнь и сложить свою голову.
Я не видел этого «что-то». Я со своими бельмами на глазах не видел этой ценности. А он, этот отрок, боговдохновенный отрок, увидел эти ценности, и он пожертвовал собой. Значит, была ценность, было государство, была Церковь, была та незыблемая основа, которая всегда превращала обыденных русских людей в героев и мучеников.
И наконец, вторая чеченская война, победная война, когда в России появились победоносные полководцы — Шаманов и Трошев. Два генерала, которые с разных концов вели наступательные операции, выбили Басаева из Грозного, загнали его в горы, по существу, были достигнуты цели, был наведен так называемый конституционный порядок. Тогда я подумал, что
если у народа есть святой и есть полководцы, это свидетельство того, что у народа есть государство. Я сам еще, может быть, не видел этого государства, не понимал его черты, но я видел внешние признаки. Народ, у которого есть святой и есть полководцы победоносные, обладает государством.
Окончательно я убедился, что народ жив, что народ един, что он не рассыпан, что он не превратился в несчастных рабов, лежащих во прахе, во время катастрофы подлодки «Курск». Казалось бы, гибель нашего советского «наутилуса» являлась вообще космической катастрофой, потому что эта суперлодка, как Армия и Флот, — символ государства. И когда «Курск» затонул, казалось, что все кончено, вместе с ним затонули остатки государственности российской. Но эта гибель поразительным образом преобразила народ. Во-первых, удивительно было, когда в этой черной, страшной, железной, соленой могиле нашли записку капитан-лейтенанта Дмитрия Колесникова, где он писал: «Отчаиваться не надо». Он, умирая в этом склепе, в этом кошмаре, нашел в себе силы, вдыхая последние
глотки воздуха, написать записку нам, живым: «Отчаиваться не надо». Это было поразительное послание человека погибающего, который оставляет нам в наследство жизнь, свет, солнце и Родину.
И весь народ сплотился вокруг этой страшной беды. Бедные, богатые, левые, правые, мусульмане, православные, власть, коммунистическая партия оппозиционеров — все соединились. И возникло ощущение единства. Русский народ, в горе, беде обладающий удивительной способностью объединяться, еще раз продемонстрировал, что у него есть центр, вокруг которого он может соединиться. Этот центр — государственность. И я понял, что в России зародился кристалл пятой империи. Этот кристалл пятой империи был еще очень робкий, он был очень хрупкий. Он то начинал мерцать своими гранями, то опять затмевался облаками пыли и тучами этого пепла либерального. Но он продолжал медленно и мучительно расти. Для
того чтобы этот кристалл мог увереннее взрастать, на него должен быть направлен поток исторических энергий. Историческая энергия — это не научная категория. Если вы спросите энергетика или специалиста по квантовой физике об исторической энергии, он пожмет плечами. Если вы
спросите высоколобого историка о том, что такое исторические энергии, он тоже вам ничего не ответит. Скажет, что это выдумка Проханова, наверняка скажет. И тем не менее исторические энергии есть. Это такой ветер, такой сквозняк, который дует из древности, из прошлого. Быть может, из арийской
древности, из Аркаима. Который дует по этому таинственному волноводу истории, проходит сквозь огромные пространства и пласты времени и омывает новый кристалл русской государственности. И в недрах этого потока, этой аэродинамической исторической трубы этот маленький самолетик начинает расти, трепетать, планировать, становясь огромным самолетом или даже звездолетом.
И возникла острейшая проблема исследовать этот волновод русской истории. Этот поток, эту трубу, по которой из древности несется таинственная светоносная историческая энергия, волна. Русская история, я уже говорил, представляет собой странную синусоиду. Синусоиду, на взлетах которой государство, или империя, достигает потрясающего расцвета, создает уникальные ценности и учения, возникают удивительные художники и государственные деятели, а потом все рушится опять во тьму. И на обратной дуге этой синусоиды возникает русская смерть, конец русской цивилизации. А затем следует новый всплеск. Волновод русской истории оказался разорванным во многих местах. Вот эти черные дыры, которые возникают на стыках империй, это и есть страшные разрывы, через которые утекает русская энергия историческая. Эти разрывы между первой и второй, между второй и третьей, между третьей и четвертой империями. Вообще, вся русская история, если на нее посмотреть, она находится в состоянии вечного конфликта. Язычники, волхвы — а у нас есть сейчас волхвы и язычники,
целое движение национальное, очень интересные русские люди, — они находятся в непреодолимом конфликте с православными христианами. Не забывают, что когда-то креститель Руси Владимир Красное Солнышко казнил волхвов на Шексне, на Каме, сажал их на кол, сплавлял по рекам плоты, где корчились и мучились эти волхвы. Считают, что именем этого
православного бога, имя которому Христос, творились ужасные зверства. И этот конфликт существует. Существует конфликт домосковской Руси и Руси Киево-Новгородской. Одна империя — светоносная, империя полян, империя древлян, империя кривичей. А вторая, московская, угрюмая империя, наполненная тяжестью московских дворов и обрядов. Эти империи друг с другом постоянно конфликтуют. Конфликтуют Аввакум и Никон. Старообрядцы и православные. Конфликтуют между собой стрельцы и Петр.
Конфликтуют либеральные течения XIX века, которые вылились в декабризм, и авторитарная монархия Николаев Романовых. И, уж конечно, конфликтуют между собой Романовская империя и Временное правительство, Временное правительство и советский период и т. д.
Задача историков, даже не столько историков, сколько метаисториков, людей, занимающихся таинственными, может быть, магическими силами истории, которые то взрывают общество, разнося его в клочья, то опять соединяют его в целое. Задача в том, чтобы отремонтировать этот световод.
Отремонтировать волновод русской истории, устранить утечки. Представьте себе нефтепровод, который идет из Уренгоя куда-нибудь в Германию или Центральную Россию и в нем возникают десятки разрывов — туда придут только несколько капель нефти, а остальные разольются по сибирским болотам, по рекам. Эти разрывы необходимо соединить. И это задача, повторяю, мыслителей, историков, которые занимаются не только исторической практикой, не только ищут в земле черепки и наконечники, но и пытаются выстроить эту таинственную, загадочную материю историческую.
Самым тяжелым для нас, самым страшным разрывом, который мы остро ощущаем и который постоянно усиливают, возобновляют из политических интересов либералы, является разрыв между романовским, белым периодом и красным, советским периодом. Сами красные немало поусердствовали в
том, чтобы этот разрыв создать. Они вели родословную государства от семнадцатого октябрьского года, считая все, что было прежде, дурной прелюдией. Но и теперь, когда метафизики истории пытаются соединить эти два периода, в этот процесс врываются кромешные силы, мешают соединению.
Газета «День», как только она возникла, как только стала моим любимым детищем, она поставила себе задачу соединения красного и белого периодов, прекращения гражданской войны, прекращения страшной мясорубки, которая расчленила русскую историю и расчленила XX век на две неравные
трагические части. И мы поставили своей целью соединение красных и белых энергий, прекращение конфликта между ними. И пытались ссыпать в одну могилу красные и белые кости, чтобы над этой могилой, как это сделал Франко в Испании, отслужить примиряющий молебен, совершить крестоцелование и прекратить гражданскую войну и бойню, как она была прекращена Франко. Под Мадридом есть могила, где похоронены и фалангисты, и республиканцы и поставлен памятник национального примирения.
И мы, движимые абсолютно благим намерением, совершили ошибку. Мы пытались примирить, грубо говоря, деникинцев и буденновцев, колчаковцев и чапаевцев. Ссыпать в общую могилу кости белых офицеров, рассеченных саблями в Крыму, и конников, офицеров и солдат Фрунзе, которые совершали эту рубку. У нас этого не получалось. Было такое ощущение, что кости, которые мы ссыпали в могилу, и под землей продолжали сражаться, кидать друг в друга гранаты, сечь друг друга саблями, мучить и расстреливать друг друга. Это была отчаянная пора. Все наши усилия разбивались о какую-то неточность, какую-то загадочно заложенную в наши деяния ошибку. Неумение верно определить и найти тот стык, на котором
эти периоды русской истории могут быть соединены. И вдруг мы нашли этот стык, этот загадочный стык, в недрах которого и осуществляем примирение этих двух исторических эпох. Как это ни парадоксально звучит, мы нашли эти две точки, огненные точки, которые можно соединить и возникнет свар!
ной шов. Этими точками являются последний Император Николай Второй, убиенный в Ипатьевском доме, чье расстрелянное и истерзанное тело было брошено в Ганину Яму, и Иосиф Сталин.
Поразительное, отмечу, место на земле — Ганина Яма, откуда веют силы преисподней, дуют жуткие, адские сквозняки. И эти сквозняки пытаются закрыть лилиями, посаженными на этом страшном месте, молитвами, колокольным звоном того целого церковного мира, который сложился вокруг Ганиной Ямы.
Почему последний император и Иосиф Сталин? Попытаюсь объяснить. Царь Николай Второй был последним русским монархистом. Не только монархом, но именно последним монархистом. Потому что к моменту, когда через шесть дней после отречения генерал Корнилов арестовывал в Царском Селе
императрицу, а Николаю, в тот день находившемуся в Ставке, представитель Думы объявил, что он должен считать себя арестованным, вокруг не было ни одного монархиста. Камергеры бежали с красными бандами к Временному правительству. Члены царской семьи, отдельные великие князья, присягали
февральской республике. Генералы, эти предатели, по существу, и вынудили государя подписать отречение. Церковь по сути выдала государя в руки палачей. Он хотел восстановить Патриаршество и высказывал желание стать патриархом. Церковь отказала ему. Церковь начала XX века выбрала республику, а не монархию.
Вся белая армия, Белое движение — они не были монархическими. Это теперь говорят, что там все были монархисты. Это было движение либералов. Там имелось огромное количество масонов, там было много еврейских банкиров, которые поддерживали это движение. Все эти корниловцы, деникинцы, колчаковцы, особенно Колчак, — это все были республиканцы, они грезили о либеральной России. И крах царской империи был крахом монархизма русского. Последним монархистом был Николай Второй.
А кто был Сталин? К моменту, когда он уже выбрался из плена внутрипартийных разногласий, разгромил оппозицию, когда он остался полноценным хозяином, единоличным хозяином страны, он восстановил территориальную целостность империи. Он практически воссоздал к послевоенному времени всю огромную территорию бывшей царской империи. Он завершил воссоздание имперских пространств. Это очень многое значит — симфония имперских пространств. Он вернул в советскую культуру русскую классику. Он вернул в воспитание поколений те русские классические ценности, которые имели своей основой православный генезис. Сталин совершил вторую христианизацию страны. Во время войны он восстановил Патриаршество, открыл приходы. Был воздвигнут новый имперский ампир, сталинский имперский стиль. Но главное, что сделал Сталин, главное, что сделало его красным монархом, — это победа 1945 года в Великой Отечественной войне. Победа, которую наша Церковь считает священной победой, мистической победой. И эта метафизическая победа, по существу, венчала его на царство, совершила помазание свыше, которое цари получали в Успенском соборе Московского Кремля. Таким образом, император Николай Второй, будучи последним монархом и святым, передал лампаду Русской империи красному монарху, красному империалисту Сталину, который мистически был повенчан на царство ритуалом великой священной победы 1945 года.
