«…Поэзия есть возвращение человека к началу вещей. Поэзия есть гимнологическое преодоление всех стершихся силлогизмов и словесных обозначений, переставших открывать мир. Поэзия по новому открывает слова, вскрывает их, встречает их уже в новом мире. Она есть открытие вещей и их сокрытие. Она не может иметь служебных задач, что-то доказывать или провозглашать. В ней является само бытие, которое более ценно, чем все то, что может им выраженно. Она есть перископ, выдвинутый из этого мира, рентген и радар, лазерный луч, тончайшая и острейшая стрела духа, проходящая через все предметы мира, не убивая их, а оживляя. Проза говорит о бытии. Поэзия это бытие, открывающееся человеку…». Архиепископ Иоанн (Шаховской)
Эти слова звучат сегодня с поразительной актуальностью, особенно, когда мы обращаемся к творчеству автора, чья судьба и чьи стихи стали живым подтверждением данной мысли. Речь идёт о Виктории Можаевой – русской поэтессе, стихи которой стали одним из самых пронзительных художественных свидетельств трагедии Донбасса.
Существует расхожее представление, будто поэзия военных лет – это всегда поэзия пафоса, героического жеста, маршевого ритма. Отчасти это верно для тех стихов, что пишутся в тылу, вдали от линии фронта, в тиши кабинетов. Но есть другая поэзия – та, что рождается не «про войну», а из войны, из самого её нутра, из подвалов и окопов, из госпиталей и очередей за гуманитарной помощью. Эта поэзия редко бывает громкой. Она чаще всего говорит вполголоса, а иногда – шёпотом. Она не стесняется слёз, не боится признаться в усталости, не скрывает растерянности перед лицом катастрофы, и именно такова поэзия Виктории Валерьевны.
Поэтесса родилась в поселке Поспелиха Алтайского края, в школьные годы проживала в Барнауле. Виктория Валерьевна окончила Гродненское музыкальное училище и Литературный институт им. А. М. Горького, а в 1985 году, вместе с мужем (прозаиком Александром Можаевым), переехала в хутор Можаевку Тарасовского района Ростовской области – в казачий край, где память о предках, земля и вера всегда составляли основу жизни [4]. Можаевка находится всего в 40 километрах от Луганска, именно поэтому поэтическая и человеческая судьба Виктории Можаевой оказалась неразрывно связана с Донбассом.
Есть ещё одна биографическая деталь, которую невозможно обойти, говоря о поэзии Можаевой: она – мать семерых детей. Это не просто факт биографии, это ключ к той удивительной силе и глубине, с которой в её стихах звучит тема материнского плача, материнской молитвы и материнской надежды [5]. Когда читаешь строки «сыночки мои, сыночки» или «лучше меня одну, Господи, лучше меня одну», понимаешь, что это пишет не просто поэт, а мать, знающая цену этим словам не понаслышке. Семеро детей – это школа любви, терпения и ежедневного подвига, который не может не отразиться в поэзии.
Теперь перейдём к центральной теме – теме войны. Но прежде чем говорить о том, как Можаева пишет о войне, нужно понять одну важную вещь: в русской поэтической традиции война почти никогда не была предметом батальной героики в чистом виде. Это та линия, что идёт от «Слова о полку Игореве» через народные плачи и причитания, через ахматовский «Реквием». Линия не воспевания, а оплакивания. Не гимна, а молитвы. Не марша, а реквиема. Именно эту линию продолжает поэтесса.
Начнем со стихотворения «Лицо у войны мужское», предваряемого эпиграфом из «Слова о полку Игореве»:
Полечю, – рече, – зегзицею по Дунаеви,
Омочю бебрянъ рукавъ въ Каялѣ реце,
Утру князю кровавыя его раны
На жестоцѣмъ его тѣлѣ.
Этот эпиграф является ключом ко всему стихотворению, и шире – к поэзии Можаевой в целом. Зегзица (чайка) – это Ярославна, жена князя Игоря, оплакивающая его поражение и плен. Её плач – один из древнейших и самых пронзительных эпизодов русской литературы. Что делает поэтесса? Она берёт этот архетипический образ и переносит его в современность, но не механически, а органически:
Закрывши лицо руками,
Зегзицею со стены,
Годами летит, веками...
Такое лицо войны.
Обратим внимание на темпоральный сдвиг: «годами летит, веками». Плач Ярославны перестаёт быть событием XII века – он становится вечным, длящимся, возобновляющимся в каждую новую войну. И вот уже современная донецкая женщина, стоящая на стене разрушенного дома, оказывается той самой зегзицей, а её плач по мужу, сыну, брату вписывается в тысячелетнюю традицию.
Этот приём – мифологизация современности через древний культурный код – работает у Можаевой безотказно. Но важно, что она не просто цитирует «Слово…» для красоты. Она выстраивает целую систему параллелей между древнерусской Каялой и современным Донцом. Каяла – река, на которой, согласно «Слову…», потерпел поражение Игорь [3]. Северский Донец – река, на которой стоит Донецк. Это не географическая рифма, а утверждение преемственности: Русь ведёт войну на своих рубежах с незапамятных времён, и каждая такая война является одновременно и историческим событием, и экзистенциальной трагедией.
Стоят они, как стояли,
В глаза увидав войну,
На Ладоге, на Каяле,
На Тереке, на Дону...
Перечисление имён собственных: Ладога, Каяла, Терек, Дон – создаёт эффект исторической панорамы. Русский воин стоит на всех этих рубежах, во все времена, и его подвиг един, но и его страдание едино, и его смерть оплакивается из века в век. Как отмечал Д.С. Лихачёв в своей «Поэтике древнерусской литературы», для средневекового сознания характерно слияние времён, когда события разных эпох воспринимаются как происходящие одновременно в вечности [2]. И Виктория Можаева интуитивно воспроизводит этот принцип, создавая поэтический мир, в котором XII век и XXI век существуют в едином духовном пространстве.
Однако она не была бы большим поэтом, если бы ограничилась только историческими параллелями. Её главная сила в изображении конкретного, осязаемого, почти физиологически достоверного. Война у неё – не абстрактная битва, а «удары в стекло», «ветрá», «ледяная луна», «чёрный пепел», летящий из окна, «оголенные ночи без сна». Это постоянное присутствие смерти: не героической, а будничной, страшной… Стихотворение «Душа улетела солдата» – пожалуй, одно из лучших в этом ряду. По жанру это баллада, причём баллада, сознательно ориентированная на фольклорную традицию. Душа погибшего воина возвращается в родные места, чтобы проститься, и только тогда она осознаёт, что произошло:
Смутилась душа, огорчилась,
Услышав, что с нею случилось,
Что храбро она воевала,
Что в клочья её разорвало...
Деталь «в клочья» является не эвфемизмом, не красивой метафорой, а «прямой речью» о том, что делает с человеческим телом современное оружие. И душа, узнав об этом, не возмущается, не проклинает, она огорчается, смущается. Это очень точная психологическая реакция: душа, уже отделённая от тела, смотрит на его гибель почти со стороны, с тихой печалью, а не с яростью. И дальше финал:
Над гробом закрытым у храма
Рыдают невеста и мама...
Здесь поэтесса соединяет две темы: души солдата и материнского плача. И такое соединение даёт совершенно особый эффект. Мы видим ситуацию одновременно с двух точек зрения. Душа солдата смотрит сверху, из вечности, а мать и невеста – снизу, из времени, из горя, которое ещё не утешено. Этот двойной фокус создаёт пространственную глубину изображения, напоминающую о лучших образцах русской военной поэзии.
Материнский плач вообще, пожалуй, центральный мотив поэзии Виктории Валерьевны. Он проходит через все стихи, независимо от их конкретной темы. Даже когда она пишет о Родине, она пишет о ней как о матери. Даже когда она говорит о Боге, она говорит с Ним как мать, просящая за сыновей. Здесь нужно сделать небольшое отступление и вспомнить, какова традиция материнского плача в русской культуре. Это, во-первых, причитания – жанр, который был развит на Руси с древнейших времён и который предполагал не просто выражение скорби, но и своеобразную поэтику: устойчивые формулы, повторы, особый ритмический рисунок. Г.П. Федотов в исследовании «Стихи духовные» подробно анализирует этот жанр, показывая его связь с христианской традицией плача Богородицы и с народной эсхатологией [7]. Во-вторых, это церковная традиция – плач Богородицы у Креста, который в богослужебных текстах Великой Пятницы достигает высочайшего трагического накала. Втретьих, это литературная традиция от А.А. Ахматовой с её «Реквиемом» до современных авторов.
Можаева работает во всех трёх регистрах одновременно. У неё есть и фольклорная интонация («сыночки мои, сыночки» – это почти формульное обращение, характерное для народных плачей), и богословская глубина (прямое отождествление своего страдания со страданием Богородицы), и литературная выверенность (точная строфика, продуманная композиция).
Возьмем стихотворение «Вот и рухнула жизнь, как кабинка пляжная»:
Я ведь всего лишь женщина, Господи...
Отведи эту чашу от них, отведи...
Лучше меня одну, Господи,
Лучше меня одну...
Тут идет прямая евангельская цитата – моление о чаше в Гефсиманском саду: «Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия» (Мф. 26:39). Но у поэтессы эти слова вложены не в уста Христа, а в уста матери, простой женщины, которая готова принять смерть вместо своих детей. Это мощнейший богословский жест: материнская жертва уподобляется жертве Сына Божьего, материнская любовь осмысляется как отражение любви Божественной. При этом стихотворение не становится напыщенным или пафосным, оно остаётся в пределах разговорной, почти бытовой интонации, и именно этот контраст между предельной высотой темы и простотой выражения создаёт художественное напряжение.
Ещё один аспект материнской темы у Можаевой – материнство как универсальная категория, выходящая за пределы биологического родства. В стихотворении «Запеклись в душе слова, как на ране» есть строки: Дай мне, Боже, выносить с поля брани Во единый лазарет тех и этих.
«Тех и этих» – своих и чужих, солдат своей армии и солдат противника. Это уже не просто материнская любовь к своим детям – это христианская любовь к врагу, реализованная в конкретном, почти медицинском жесте: подобрать раненых, принести в лазарет, перевязать. Стоит присмотреться к строке: «во единый лазарет» – не в разные, а в один. Потому что перед лицом страдания и смерти нет «тех» и «этих», есть только люди, нуждающиеся в помощи и сострадании. Здесь очень высокая планка как человеческая, так и поэтическая. Не всякий автор, пишущий о войне, способен на такой жест. Виктория Валерьевна способна – и в этом её принципиальное отличие от многих других поэтов, работающих с военной темой.
Теперь обратимся к религиозной теме, самой сложной и самой важной у поэтессы. Вера для неё есть не «тема» в ряду других тем, а фундамент, на котором строится весь поэтический мир. При этом вера эта особого рода. Она не имеет ничего общего с благостным, утешительным христианством, которое обещает немедленное решение всех проблем, а вера, прошедшая через опыт богооставленности, через «чёрный крест ночей донецких», через молчание Неба в ответ на молитвы. Это вера Иова – человека, который потерял всё и не получил рационального объяснения своим страданиям, но не отказался от Бога.
Наиболее яркий пример, пожалуй, стихотворение «Когда волхвы пришли с дарами»:
Когда волхвы пришли с дарами
Почтить Младенца и Творца,
Лежал Господь в разбитом храме,
В вертепе бедном у Донца.
Тянулись нити снежной пряжи
Через пробоину стены,
А рядом люди в камуфляже
Стояли, выйдя из войны.
Гремел обстрел, ложились плети
Разрывов близких ножевых...
Стояли женщины и дети,
Погибшие среди живых.
С одной бедой, с одной мольбою...
Но стрелы сыпались, свистя,
И Богородица собою
Закрыла спящее Дитя,
На плат Марии снег садился,
Стекая каплями с лица...
В такую ночь Христос родился,
В вертепе бедном у Донца.
Первое, что бросается в глаза – смещение времени и пространства. Евангельские события перенесены в современный Донецк, причём перенесены не метафорически, а буквально. Вертеп представляет собой не пасторальную пещеру, а подвал разрушенного храма. Рядом с Богородицей не пастухи, а «люди в камуфляже», то есть ополченцы, солдаты. Обстрел не стихает, он продолжается и в святую ночь. Это не «осовременивание» ради эффекта. Это богословское утверждение: Христос рождается не в безопасности, не в уюте, а в самой гуще человеческого страдания. Там, где больно, там, где страшно, там, где война – там и Бог. И Он не наблюдает за страданием со стороны, а входит в него, становится его частью. Обратим внимание на деталь:
Женщины и дети,
Погибшие среди живых.
Это страшный образ. Погибшие, но среди живых. То есть те, кто уже убит, но ещё не похоронен, ещё здесь, рядом, они словно застыли между жизнью и смертью. И в этом пространстве – Рождество, что очень точно передаёт атмосферу войны, где граница между живыми и мёртвыми истончается, становится почти прозрачной. Вторая важная деталь:
И Богородица собою
Закрыла спящее Дитя.
Жест материнской защиты – инстинктивный, древний, как само материнство. Мать закрывает ребёнка от пуль своим телом. И одновременно жест богословский: Богородица защищает Бога. Парадокс, который в стихотворении не разрешается рационально, а переживается эмоционально и духовно. Третья деталь:
На плат Марии снег садился,
Стекая каплями с лица.
Снег, который тает на лице Богородицы, – одновременно и реалистическая подробность (в разбитом храме холодно, идёт снег), и символ слёз. Богородица плачет, но плачет не только о Своём Сыне, Которому предстоит Крест, но и обо всех, кто сейчас под обстрелом, обо всех матерях, оплакивающих своих детей. Её плач универсален. И наконец, финал: В такую ночь Христос родился, В вертепе бедном у Донца.
Кольцевая композиция возвращает нас к началу, но после всего, что мы прочитали, эти слова звучат уже по-другому. Они наполняются конкретным, страшным, но и светлым смыслом. Да, Христос родился в разбитом храме, под обстрелом, среди мёртвых и живых, но Он родился и это главное. Рождество состоялось несмотря ни на что.
В. Можаева не пишет богословских трактатов в стихах. Она создаёт образы, которые сами по себе являются богословием – зримым, осязаемым, входящим в сердце не через разум, а через чувство. И в этом она продолжает традицию великой русской религиозной поэзии от А.С. Пушкина до Ю.П. Кузнецова.
Молитва у Можаевой – постоянный фон, основной речевой модус. Её лирическая героиня молится практически непрерывно: за друзей, за врагов, за страну, за погибших, за живых. В стихотворении «В новогоднюю ночь» молитва становится центральным действием, вокруг которого строится весь текст:
В новогоднюю ночь
Напеку пирогов,
Всех ушедших за край
Помяну.
Помолюсь за друзей,
Помолюсь за врагов,
За распятую нашу страну.
Приглядимся к этому соседству: пироги и поминовение, бытовой жест и молитва. У Виктории Валерьевны вообще бытовое и сакральное не разделены, а переплетены. Пироги – не просто еда – это часть поминальной трапезы, часть религиозного обряда. И молитва за врагов является не риторической фигурой, а реальным духовным усилием, которое требует от человека огромного мужества.
В этом же стихотворении есть загадочный, почти инфернальный образ:
В мавзолее темно,
Только в склепе шаги
И безумный оборванный
Смех.
Мавзолей – символ советского прошлого, символ смерти, которая никак не уйдёт, которая продолжает напоминать о себе. «Безумный оборванный смех» – это словно смех самой истории, которая, кажется, сошла с ума. И вот в этом соседстве: молитва и мавзолей, пироги и склеп – рождается очень точное ощущение эпохи; мы живём в мире, где святое и демоническое переплетены, где молитва звучит на фоне обстрела, а Рождество происходит в подвале.
Тема вины – ещё один важный аспект поэзии Можаевой. Война – это всегда ситуация, в которой очень легко распределить роли: есть правые, есть виноватые, есть герои, есть предатели. Поэтесса отказывается от этого деления. Для неё война является прежде всего братоубийством, а в братоубийстве виноваты обе стороны (как печально известно по Гражданской войне 1917-1922гг.), хотя и по-разному. В стихотворении «Вот и стало понятно, что важнее всего…» она прямо обращается к библейскому сюжету:
Вышли Каин и Авель из гнезда одного
Принести Богу жертву до скончания дня.
Жертва Каина тлела, покрываясь золой,
А другая сияла, как под солнцем роса.
Каин чёрную душу схоронил под полой,
Авель чистую душу распахнул в небеса.
Это классическое изложение ветхозаветной истории. Но дальше идет резкий переход в современность:
Чёрно-красные флаги небо застили вновь,
И кричат галичане: "Москалей на ножи!"
Чёрный – Каина совесть, красный – Авеля кровь.
Здесь несколько смысловых слоёв. Во-первых, прямая параллель между первой братоубийственной войной и нынешней трагедией. Во-вторых, символика цвета: чёрно-красные флаги интерпретируются через библейский код – чёрный как совесть Каина, красный как кровь Авеля. Это поэтическая интерпретация, не претендующая на историческую точность, но она работает внутри стихотворения, создавая мощный эмоциональный заряд. В-третьих, финальный вопрос:
Как же это случилось? Украина, скажи!..
Вопрос не риторический – это крик боли. Поэт не понимает, как народ, который она считает братским, мог поднять оружие на братьев. И непонимание это не политическое, а экзистенциальное.
Но Можаева не останавливается на констатации вины одной стороны. В стихотворении «Подставьте мне плечо, святые и пророки» она просит Бога «честно разобраться, в чём каждый виноват» и «пожалеть украинских и русских». Вот это «каждый виноват» очень важная мысль. Она восходит к Достоевскому, к его идее всеобщей вины и всеобщей ответственности, наиболее полно выраженной в «Братьях Карамазовых» – в словах старца Зосимы о том, что «Воистину всякий пред всеми за всех и за всё виноват» [1]. Никто не может сказать, что он совершенно чист, что он не причастен к тому, что случилось со страной. И покаяние требуется всем – и украинцам, и русским, и тем, кто воевал, и тем, кто молчал, и тем, кто наживался на войне. Только такое всеобщее покаяние может стать основой для будущего примирения. Это духовное прозрение, и Можаева выражает его с огромной художественной силой.
Образ Родины заслуживает отдельного разговора. Родина здесь – не государство, не политический режим, не географическая территория. Родина – почти богословская категория. В стихотворении «Станет воздух золотисто невесом» она названа «Богородичной»:
И стоит она под тучей воронья,
Во успении приявшая живот,
Богородичная родина моя...
Тихой радости сияющий кивот.
«Во успении приявшая живот» – цитата из тропаря Успению Богородицы: «Во успении мира не оставила еси, Богородице» [6]. В богослужебном тексте речь идёт о том, что Богородица, умерев (успение – это смерть-сон), не оставила мир, а продолжает в нём присутствовать и помогать верующим. Применение этой формулы к Родине означает, что Родина, даже умирая, даже будучи распятой и поруганной, не перестаёт быть святой, не перестаёт быть местом присутствия Бога. «Кивот» – это ковчег, в котором хранится святыня. Родина – это ковчег, хранящий веру, язык, память, культуру. И пока этот ковчег существует, существует и надежда на воскресение.
В стихотворении «В новогоднюю ночь» Родина названа «распятой»:
Помолюсь за друзей,
Помолюсь за врагов,
За распятую нашу
Страну.
Здесь прямая параллель с Христом. Родина распята как Христос. И как Христос, она должна воскреснуть. Тут не политический прогноз, а пасхальная вера, перенесённая на судьбу народа.
Еще несколько слов о языке и стиле Виктории Валерьевны. Её поэтический язык – сложный сплав нескольких лексических и стилистических пластов. Первый пласт – церковнославянизмы и богослужебная лексика: «кивот», «во успении», «апостасия», «Страстная Пятница», «кондак», «стихира». Эти слова создают вертикальное измерение, связывают текст с тысячелетней традицией русской религиозной культуры. Второй пласт – просторечие, бытовая, иногда нарочито «непоэтическая» лексика: «напеку пирогов», «нареветесь», «сыночки», «шалочка». Эти слова создают горизонтальное измерение, заземляют текст, делают его живым, тёплым, человечным. Третий пласт – военная лексика, в том числе современная: «балаклава», «блокпост», «камуфляж», «разрывы ножевые». В данном случае слова привязывают текст к конкретному времени и месту, не дают ему уйти в абстракцию. Четвёртый пласт – архаизмы и книжная лексика: «зегзица», «рече», «сияющий», «лик». А тут слова связывают текст с древнерусской традицией, создают эффект «вечного возвращения», о котором говорилось ранее.
Умение соединять эти четыре пласта без эклектики, без стилистического диссонанса – признак высокого поэтического мастерства. Можаева делает это естественно, потому что для неё все эти языки родные. Она живёт в мире, где молитва и полевая кухня, Библия и сводки с фронта, древнерусская литература и социальные сети – части одной реальности.
Интонационно поэтесса сдержанна. Она почти никогда не повышает голос. Её стихи – это не крик, а тихая речь, иногда переходящая в шёпот. Это интонация человека, который слишком устал, чтобы кричать, но который не может молчать. В этом она близка к поздней Ахматовой, умевшей сказать о самом страшном с почти античной сдержанностью. Но в некоторых стихотворениях интонация ломается, и это всегда происходит не случайно, а в моменты наивысшего напряжения. Например, в стихотворении «Вот и рухнула жизнь, как кабинка пляжная…» ритм сбивается, строка рвётся, синтаксис усложняется, что передаёт ощущение катастрофы, обрушения привычного мира.
Ритмически поэтесса тяготеет к классическим размерам: ямбу, хорею, иногда анапесту. Это тоже отличает её от многих современных поэтов, предпочитающих верлибр. Классический размер создаёт ощущение устойчивости, даже когда содержание стихотворения говорит о полном распаде. Устойчивая форма и катастрофическое содержание создаёт дополнительное напряжение. Выбор классического размера в эпоху распада сам по себе есть акт культурного сопротивления.
Поэзия Виктории Можаевой – уникальное явление в современной русской литературе. Она соединяет в себе несколько, казалось бы, несовместимых качеств: документальность и мифологизм, религиозную глубину и бытовую конкретность, материнскую нежность и трагическую трезвость, классическую форму и острейшую современность. Её стихи есть и свидетельство очевидца, и богословский трактат, и народный плач, и лирическая исповедь одновременно.
Можаева, следуя великой русской поэтической традиции от «Слова о полку Игореве» до А.А. Ахматовой, Ю.П. Кузнецова и Н.М. Рубцова, не повторяет её, а развивает, обогащает новым опытом, новым языком, новыми смыслами. Её поэзия – это голос Донбасса, страдающего, но не сломленного, плачущего, но не озлобившегося, уставшего, но не потерявшего надежды, и её стихи есть то самое свидетельство, в котором через национальное и временное прорывается всечеловеческое и вечное.
И главное – это поэзия надежды. Но надежды особого рода – не политической, не исторической, а пасхальной, богословской. Надежды на то, что после смерти будет жизнь, после зимы будет весна, а после войны будет мир. Стихотворение «И всё-таки будет весна» – это квинтэссенция всего творчества Можаевой. Оно короткое, но ёмкое. В нём есть и природа («зацветут абрикосы»), и война («скорее, чем пуля»), и смерть («лежать под метелью»), и вера («свечку прикроет рукою»). И всё это пронизано одним – надеждой, которая не зависит от обстоятельств, которая сильнее страха и смерти.
Пока звучат такие стихи, пока они находят своего читателя, пока они передаются из рук в руки – жива не только поэзия. Жива память. Жива совесть.
Жива Россия. А это и есть то, ради чего поэзия существует.
Список использованных источников:
1. Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы // Полное собрание сочинений в 30 т. – Л.: Наука, 1972–1990. Т. 14.
2. Лихачёв Д.С. Поэтика древнерусской литературы. – М.: Наука, 1979.
3. Лихачёв Д.С. Слово о полку Игореве // Пер. Д.С. Лихачёва. – М.: Художественная литература, 1985.
4. Можаева В.В. О поэте // Донская государственная публичная библиотека.
5. Салтанова В. К дню рождения поэта Виктории Можаевой .
6. Тропарь Успения Пресвятой Богородицы
7. Федотов Г.П. Стихи духовные // Русская народная вера по духовным стихам. – М.: Прогресс, Гнозис, 1991.
Елизавета Утка
