В июле 1914 года началась Первая мировая война. Интеллигенция в России отнеслась к ней по-разному. Характер этого отношения определялся соотношением русскости и европейскости в сознании интеллигенции. Уровень патриотизма можно было наблюдать по трём непартийным журналам: "Столица и усадьба", "Аполлон" и "Логос".
Глянцевый журнал "Столица и усадьба" никак не отреагировал на войну. Он повернулся спиной к реальности. На обложке издатель В.П. Крымов поместил "Портрет княгини Ольги Орловой" В. Серова. Ни мобилизации, ни русского авангарда издание о красивой жизни не заметило. Его европейскую ориентацию скрасило присутствие на обложке гениального "Вихря" русского художника Филиппа Малявина. Почему европейски ориентированный журнал поместил "Вихрь", до сих пор неясно. Может быть, потому что Третьяковская галерея купила эту картину?
Редактор журнала, однажды встретившийся с Л.Н. Толстым в Ясной Поляне, спросил его: "Как жить?" — "По совести", — отвечал Толстой. — "Но у меня нет совести!" — воскликнул Крымов. На этом встреча с Толстым закончилась.
Скандалом закончилась и публикация в 1915 году в журнале фотографии скульптуры Х.Д. Рауха, которая изображает дочь Николая I в образе обнажённой Венеры.
Журнал "Логос" создавался для развития русской философской мысли, но так и не стал убежищем для отечественной философии. В нём нашли приют Гуссерль и входящая в моду феноменология. И этот факт до сих пор составляет европейскую гордость поклонников "Логоса".
Журнал "Логос" вообще ничего не сказал о войне. Он прекратил своё существование в 1914 году. "Логос" был непопулярен в России. Спроса на него не было. Этот журнал привлекал авторов самыми высокими в Европе гонорарами. Во время войны редакторы журнала были интернированы в Германии. Ф. Степуна мобилизовали в русскую армию.
Фёдор Степун — единственный философ России, воевавший на той мировой войне. Он немец. Зовут его Фридрих. Он назвал себя Фёдором. В нём не было ни одной капли русской крови. Но он как русский воевал с немцами. Почему он русский? Потому что, как он говорил, успел надышаться просторами России. Был в Сибири, набирал пополнение для фронта. Кривые линии русского сознания скрутились в нём так, что он понял войну как свою собственную.
Как на фронте относились солдаты-сибиряки к войне? Не аналитически. Они не спрашивали, кто виноват, не анализировали, чья инициатива и каковы цели войны. Они, по словам Степуна, говорили так: сама война с того света пришла. Никто её не начинал. Пора для неё настала. Сама она и закончится.
И ещё. Степун заметил, что солдаты недоброжелательно относились к добровольцам в армии. И, как уточнял Степун, даже с некоторым презрением. Почему? Солдаты — это крестьяне. Сословное сознание говорило им, что их обязанность держать хозяйство, пахать и сеять. Но если пришла война, то они обязаны воевать. У крестьян не было выбора. Это было одно сознание. У добровольцев оно было другим. Добровольцы — интеллигенция, внесословные кочевники. Они могли выбирать. Истоки этого выбора лежат в разночинцах, которые, получив образование, исключались из податного сословия. Они — выходцы из духовенства, мещанства, семей отставных солдат, дети личных дворян. И одновременно они не состояли на службе у государства, а существовали на доходы от умственного труда.
Сознание добровольцев было партийным. Крестьяне были из общины. Партийное сознание интеллигенции не было обременено заботой о хозяйстве. И крестьяне это чувствовали.
Солдаты говорили: мы здесь на войне, потому что судьба у нас такая — землю пахать и воевать. А у них, у добровольцев, не судьба причина их поведения, а фантазия.
В сложноорганизованном обществе в одном сословии было одно сознание. В другом — другое. У крестьян — общинное. Оно отсылало к целому, к судьбе. В сословии дворян сознание основывалось на чувстве чести. Оно диктовало человеку необходимость быть безупречным перед самим собой. У интеллигенции сознание было партийным, то есть проевропейским. Оно было заполнено книжными идеологическими фантазиями. Крестьянин не фантазирует, интеллигент не пашет. Поэтому крестьяне смотрели на добровольцев с недоверием.
Аристократический журнал "Аполлон" печатал патриотические стихи. Воевать никто из "аристократов" не собирался. Воевать с кем? С Европой? Бред. "Аполлон" занялся мистификацией патриотизма. Девятнадцатилетний Георгий Иванов, следуя духу официального патриотизма, писал:
Я вижу ясно тот жестокий бой,
Треск пулемётов и снарядов вой,
Простреленных знамён столетний шёлк,
Твоих знамён, Конногвардейский полк!
Смерть не страшна, и слава впереди.
Самоотверженья огонь в груди.
Лети, молва, чтоб Родине принесть
О брани славной и победе весть!
Сломил героев схватки бурелом,
И ангел смерти осенил крылом,
Но вечности их память предана,
И доблестью покрыты имена.
Для Иванова Первая мировая война была не войной, а схваткой конных гвардейцев с каким-то буреломом. "Столетний шёлк", "самоотверженье", "принесть", "брань", "победа" — всё это жалкие, лицемерные и пустые слова поэта. Более бездарных стихов найти у Иванова невозможно.
Георгий Иванов избежал мобилизации. Конечно, он был ещё молод, и всё у него было впереди. Его пока не выслали из России, и он ещё не извлёк себя из своих галлюцинаций. Он ещё не стал поэтом.
Игорь Северянин патриотически убеждал читателя:
"Когда отечество в огне,
И нет воды — лей кровь, как воду".
Вот что в укор поставить мне
Придётся вольному народу:
Как мог я, любящий свободу,
Поющий грёзовый запой,
Сказать абсурд такой в угоду
Порыву гордости слепой?!
Северянин не гордился Россией. Его гордость слепа и абсурдна. Северянин огорошивает читателей набором вымученных слов: "любверод" — "громоотвод", "коду" — "оду", "природу". "Грёзовый запой" — вершина фальши его поэзии. Читатель вряд ли под влиянием этих стихов пойдёт на фронт. Сам Северянин не пошёл на фронт. Он был патриотом в тылу.
Сергей Маковский, сын художника, излучал казённый оптимизм вдали от войны.
Да будет! Венгра и тевтона
Сметут крылатые знамёна
Ивановских богатырей!
И ты воскреснешь, Русь…
Сергей Городецкий юродствовал далеко от фронта:
Но не страшно бабьему
Сердцу моему,
Опояшусь саблею
И ружьё возьму…
Михаил Кузмин заявлял эстетически отстранённо:
Мы все ещё не привыкли,
Что сделалась смерть проста.
Пуля, копьё ли, штык ли, —
Одинаково рана свята.
…Учебники нам солгали,
Что подвигам время прошло.
Сердце болит от печали,
Но на душе — сознайтесь — светло.
Наивность Кузмина контрастирует со стихами Анны Ахматовой "Июль 1914":
Пахнет гарью. Четыре недели
Торф сухой по болотам горит.
Даже птицы сегодня не пели,
И осина уже не дрожит.
Стало солнце немилостью Божьей,
Дождик с Пасхи полей не кропил.
Приходил одноногий прохожий
И один на дворе говорил:
"Сроки страшные близятся. Скоро
Станет тесно от свежих могил.
Ждите глада, и труса, и мора,
И затменья небесных светил.
Только нашей земли не разделит
На потеху себе супостат:
Богородица белый расстелет
Над скорбями великими плат".
Как относились к войне поэты Серебряного века? Это была не их война. "В сущности, только мы двое честно отнеслись к войне: я и Гумилёв. Мы пошли в армию и сражались. Остальные поступили как мошенники…" Это сказал поэт Бенедикт Лившиц в разговоре с Корнеем Чуковским. Кто эти "остальные"? Георгий Иванов, Михаил Кузмин, Осип Мандельштам и другие, то есть сословие (цех) поэтов. Все они были связаны с журналом "Аполлон". Интеллигенция самореализовывалась. Для войны с Европой у них не было причин.
Гумилёв — дворянин. Он — доброволец, то есть носитель чести и достоинства. Светские круги и интеллигенция негласно осуждали поступок тех, кто шёл на войну добровольцем. Но мотивы у них были не крестьянские, а космополитические. При этом все, кто оставался в тылу, писали угодные власти патриотические стихи.
У Гумилёва был белый билет. Он официально навсегда был освобождён от армии. Поэт добивается признания себя годным к службе, бросает двухлетнего сына Лёву и идёт рядовым кавалеристом во взвод разведки. Георгиевский крест Гумилёву вручала императрица Александра Фёдоровна. Дворянское сознание Гумилёва не совпадало с партийным сознанием интеллигенции. В "Бродячей собаке" он, вернувшись с фронта, читал своим товарищам по цеху стихи:
Та страна, что могла быть раем,
Стала логовищем огня.
Мы четвёртый день наступаем,
Мы не ели четыре дня.
Но не надо яства земного
В этот страшный и светлый час,
Оттого что Господне слово
Лучше хлеба питает нас.
И залитые кровью недели
Ослепительны и легки.
Надо мною рвутся шрапнели,
Птиц быстрей взлетают клинки.
Я кричу, и мой голос дикий.
Это медь ударяет в медь.
Я, носитель мысли великой,
Не могу, не могу умереть.
Словно молоты громовые
Или волны гневных морей,
Золотое сердце России
Мерно бьётся в груди моей.
И так сладко рядить Победу,
Словно девушку, в жемчуга,
Проходя по дымному следу
Отступающего врага.
Позже попал на фронт и Есенин. Он — разночинец. Его уже опекали. Линия его сознания другая. На службу в санитарный поезд императрицы его рекомендовали Дмитрий Ломан и Николай Клюев. Здесь мы видим обращение к внесословным инстинктам чистого "я". В 1917 году Есенина направили в школу прапорщиков. Он покинул часть и в школу не явился. В 1925 году в "Анне Снегиной" Есенин напишет:
Война мне всю душу изъела.
За чей-то чужой интерес
Стрелял я мне близкое тело
И грудью на брата лез.
Я понял, что я — игрушка,
В тылу же купцы да знать,
И, твёрдо простившись с пушками,
Решил лишь в стихах воевать.
Я бросил мою винтовку,
Купил себе "липу", и вот
С такою-то подготовкой
Я встретил семнадцатый год.
Я, говорит Есенин, был первый в стране дезертир. И это уже крестьянское сознание мучило его, раздирая на части.
Маяковский не был дезертиром. Его призвали в армию, и он, по просьбе Горького, был устроен в военно-автомобильную школу в Петрограде. Он — городской обыватель. Гений-разночинец. Маяковский буянил и в армии.
Сложноорганизованное русское общество разлагалось. Всем захотелось универсального равенства. Война делает равными всех. Если все равны, то всем без исключения нужно было идти на войну. Но хотели идти не все. Образованное общество хотело войну передать деревенским мужикам.
Что такое "мужик" и чем он отличается от интеллигента, рассказал миллионер В. Рябушинский: "Начитанный, богатый купец-старообрядец с бородой и в русском длиннополом платье, талантливый промышленник-хозяин для сотен, иногда тысяч человек рабочего люда и в то же время знаток русского искусства, археолог, собиратель русских икон, книг, рукописей, разбирающийся в исторических и политических вопросах, любящий своё дело, но полный и духовных запросов — такой человек был "мужик", а мелкий канцелярист, выбритый, в западном камзоле, схвативший кое-какие верхушки образования, в сущности, малокультурный, мужика глубоко презирающий, один из предков грядущего русского интеллигента, — это уже "барин". Так продолжалось до половины XIX века почти без изменения, но некоторые черты такого разделения дожили и до начала XX века, вплоть до революции".
Мужик — это локализация принадлежности к общинному духу крестьянского общежития. Его род — это сознание людей, связанных рождением и жизнью на земле, а не знанием.
Рябушинского поддержал и Степун. Он писал в "Бывшем и несбывшемся": "Варварство" русского мужика ближе к подлинным высотам культуры, чем средне-интеллигентская образованность".
В примитивно организованном обществе обращаются к инстинктам человека, соблазняют его социальными ролями, амнистией и деньгами.
