«Повыше Балахны, на высоких глинистых горах Кирилловых да на горе Оползне, вытянувшись вдоль левого берега Волги, стоит село Городец. Кругом его много слобод и деревушек. Они с Городцом воедино слились», — отмечал Павел Мельников-Печерский в одном из своих романов. Тишина, спокойствие, благость — таков Городец, с XVIII века — один из центров судостроения, хлебной торговли, изготовления печатных пряников. Сюда же свозились деревянные изделия со всей округи — ковши, чаши, сундуки, прялки, а городецкие ярмарки если и уступали нижегородским, то всё равно блистали пышностью и весельем. Здесь же и зародился промысел, ставший одним из символов русской идентичности.
Хохлома, палех, вологодское кружево, дымковская игрушка, жостово, гжель, оренбургский пуховый платок да каслинское литьё — во всём этом, как сказал Николай Некрасов, «…золото, золото / Сердце народное! / Сила народная, / Сила могучая», и городецкая роспись по праву занимает своё место в том волшебном списке. Музей декоративного искусства приглашает на выставку «Диво дивное городецкое», посетитель которой может не только насладиться ярким зрелищем, но и отследить эволюцию вкусов и стилей. Народное творчество — не застывший канон, оно движется в такт общему ритму.
Итак, всё началось с прялок! Точнее, с их донец. Советский исследователь Борис Рыбаков в своём программном труде о язычестве славян подчёркивал, что «...прялки часто являлись свадебным подарком жениха невесте». На донцах изображались солярные знаки ещё с тех времён, когда наши предки были солнцепоклонниками. До 1850-х годов городецкие прялки украшались резьбой, и в экспозиции есть уникальные образцы начала XIX столетия — их отличала простая геометрия, но затем умельцы принялись инкрустировать донца морёным дубом.
Интересна вещь 1830-х годов с изображением дам и кавалеров, одетых по парижской моде. Автор уловил силуэты — фигурки схематичны и притом узнаваемы: фраки в талию и цилиндры у мужчин, колоколообразные юбки, открывавшие ножку до щиколотки, — у женщин. На передней части донца — всадник с огромной саблей. К слову, конь — также древнейший мотив славянского творчества, который в зависимости от трактовки ассоциировался то с солнцем, как в данном случае, то с переходом в потусторонние миры.
Рядом — изделия второй половины XIX века. Тогда уже сложился характерный городецкий почерк. Теперь дамы и господа рисовались в цвете, где ведущим колером был красный, за ним следовал чёрный, а потом уж белый. Сложился и особый типаж городецких персонажей — брюнет с очень светлой кожей. Темноволосы и героини росписей — с длинной косой или с уложенной причёской. Это отвечало расхожему суждению о красоте, и, как подчёркивала купеческая дочь из пьесы Александра Островского, «чтоб не курносого, беспременно чтобы был бы брюнет; ну, понятное дело, чтоб и одет был по-журнальному». Предпочтения менялись, однако брюнеты и брюнетки так и оставались «изюминкой» городецкой росписи. Тем причудливее смотрится рисунок «Офицер» 1860-х годов, где воин белоку́р.
Любопытная деталь: мастера отслеживали модные тенденции. В середине XIX века рисовались кринолины, затем — турнюры, а к финалу столетия появились рукава-буфы и юбка, напоминавшая цветок вьюнка или же лилию, — узкая в бёдрах, но расширявшаяся книзу. Преобразились и кавалеры: всё реже мелькали цилиндры и всё чаще — котелки или канотье, а фраки сменились пиджаками и визитками. Помимо бытовых сценок активно использовался цветочный орнамент — как правило, стилизованные розы.
В экспозиции представлена подлинная прялка, а сопроводительный текст гласит, что, когда заканчивалась работа, нарядные донца отсоединяли и вешали на стену в качестве украшения. Можно увидеть лари, солонки, даже вазы. Для тех, кто далёк от изучения старины, будет сюрпризом термин «мочесник». Это лубяной короб, использовавшийся в крестьянском обиходе для хранения «мочек» — пучков льняной или шерстяной кудели, а также веретён с уже напряденными нитями. На выставке сразу несколько таких мочесников: на одном из них отображена волнующая сцена — всадник-офицер взял за руку девицу в кринолине и наверняка желает увезти её с целью тайного венчания.
Кстати, о свадьбах. В экспозиционной витрине — облачение богатой невесты XIX столетия. Здесь и золотое шитьё, и атлас, и дорогостоящие пуговицы. Тут же — праздничный костюм горожанки. Он скромнее, чем свадебный, но поражает не меньше. Городец, помимо всего, слыл центром старообрядческого купечества, крепкого и рачительного. Деньги тратились, но не транжирились. Капиталы — не для загулов и кутежей с шансонетками, а для достойного пребывания в земном облике.
В 1900–1920-х годах промысел был не то чтобы в тотальном упадке, но явно не процветал. Что-то делалось по инерции, но взлётов не наблюдалось. Второе рождение произошло в 1930-х годах, когда художник Иван Овешков открыл мастерскую и принялся обучать городецким чудесам и премудростям. Не обошлось и без социально-политических тем — возникли колхозные, индустриальные и ликбезовские сюжеты.
Тому пример — «Лесорубы» Игнатия Мазина, где есть и локомотив, и функционеры в будёновках. Не менее заметна его же «Пашня». В левой части панно — убогая пахота до революции, а справа — новейшая техника и прогресс. Эти изделия сродни плакатам, провозглашавшим светлый путь всего человечества — в том числе и городецких обывателей. Кроме того, повышению статуса народных промыслов способствовала идеологическая трансформация — при Иосифе Сталине мечта о мировой революции уступила патриотической доктрине.
Не допускалось никакой стихийности — в конечном итоге была создана артель с бодрым названием «Стахановец», которую возглавил потомственный живописец Аристарх Коновалов. Впоследствии артель преобразовалась в фабрику, действующую и поныне. На выставке есть фотографии Коновалова за работой и, разумеется, его творения. Излюбленным мотивом были кони — красные иль чёрные, несущие всадников или гуляющие на свободном выпасе. Стройные, тонконогие, ретивые. Коновалов изумительно точно передавал анатомию животного, хотя и сохранял традиционную для Городца условность.
Представлены эскизы мастера — помимо сказочных коней, тут и жар-птица, и петухи-фанфароны, и цветочные гирлянды. Среди экспонатов — детский гарнитур, состоящий из небольшого столика и двух стульев. В 1950–1970-х годах актуализировалось целое направление — оформлять детские сады при участии хохломских, жостовских и городецких умельцев. Запрос был не только эстетическим, но и патриотическим — ребёнка приучали к линиям народного творчества. Тот, у кого имелся столик «от Коновалова», уж не забудет коняшек в обрамлении роз!
Один из разделов проекта полностью посвящён детско-игровой теме. Главный герой — конь-качалка. Эту штуку выдумали не в Городце — её прообраз появился аж в Средневековье, но в промышленных масштабах игрушку стали выпускать куда как позже — в XIX столетии. Перед нами — чёрный конёк 1950-х годов, весь в цветах. Кроме этого пособия для юного кавалериста, представлены фигурки и куколки, созданные учениками Аристарха Коновалова.
Лаконизм 1960-х коснулся архитектуры, дизайна квартир, живописи, графики и — городецкого стиля. Впрочем, хохломского и жостовского — тоже. Вроде бы те же кони, птицы и соцветья, но упростились формы. Всё сделалось чётко-аскетичным и плоским, а при этом явилась летяще-звенящая динамика. Полёт как цель — метафора десятилетия.
В 1970-х — очередной виток. Футуризм космической эры отступил перед несравненным ретро. Пришла целая плеяда писателей-деревенщиков, воспевавших дедовские обычаи. В журналах мод — павловопосадские платки, блузы и платья в этническом стиле, дублёнки. В антикварных магазинах — спрос на дореволюционные комодики, а народные промыслы востребованы как атрибуты «приличной квартиры». Не случайно, что на выставке — большая подборка панно и шкатулок 1970-х годов. Городецкий почерк опять трансформировался, теперь уже в сторону усложнения.
На выставочных табличках — новые имена. Чудесна работа Лидии Кубаткиной «В низенькой светёлке», где крестьянка выпрядает нить под уютное мурлыканье кота. Комната тщательно прописана — часы, зеркало, подставка под лучину. Правда, у тех пейзан, что могли себе позволить настенную «кукушку», жизнь протекала отнюдь не при лучинушке, а при толстых свечках. Но! Ретро диктовало свои правила — атрибутика должна быть знакомой и понятной, как песня «Догорай, моя лучина, догорю с тобой и я!», которую в 1970-х исполняли даже ВИА.
Панно Александры Соколовой «На крыльце» — многофигурная композиция с привычными брюнетами. Как сказано выше, городецкие мастера всегда поглядывали на актуальные моды, и тут явлены добры молодцы в пиджаках с широченными лацканами, в полосатых брюках фасона клёш — особый шик в духе рок-певца Мика Джаггера, предпочитавшего подобный принт. Дамы — в фантазийных платьях с кринолинчиками, ибо совсем уж отойти от стандарта было невозможно.
«Две птицы» Надежды Столесниковой — это своеобразная дань памяти Аристарху Коновалову: он часто использовал подобный шаблон, где райские птицы обращены друг к другу средь торжествующего разноцветья. Работа Лилии Беспаловой «Городецкие мастера» — филигранное роскошество и триумф живописности. Это именно то, что называется «картина внутри картины»: мы видим панно, а на нём персонажи держат другие панно. Всё пространство заполнено узорочьем, и трудно понять, на чём же остановить свой взор.
Вопреки мнению, что перестройка и 1990-е — это абсолютный крах цивилизации, городецкая роспись не канула в Лету. Выставка представляет в том числе образцы 1990–2020-х годов, а тексты гласят, что промысел развивается, храня преемственность. Одним из ключевых направлений стала иконопись. Точка сборки — икона Божией Матери «Неувядаемый Цвет». Иконописный лик полностью сохранён, а декоративные виньетки, выполненные в городецком духе, стали частью художественного оформления. Кроме того, показаны сувениры и милые вещицы вроде шкатулочки для писем работы Елены Староверовой.
Экспозиция — настоящее пиршество для глаз и для души. Это и есть то самое «диво дивное», о котором говорит название проекта. Вихрь красок. Буйство чувств. И главное — сердце народное.
двойной клик - редактировать галерею
