Ничего не умею в этой жизни, кроме одного – быть филологом. Я – сын профессора филологии и внук профессора филологии. Согласитесь, это скучно и даже смешно, учитывая, что сам – профессор филологии. Повспоминав и осмотревшись в контекстах своих гуманитарных занятий, понял, что долгие годы был странным литературоведом, еще более странным, чем мои мать и дед. Главная странность в том, что меня никогда не устраивал стандарт – например, заниматься одним автором всю жизнь, стать каким-нибудь шекспироведом, шлёпать понятные статьи и уверенно размещать их в высокорейтинговых журналах. Заниматься этим эффективным делом всегда мешало сближение литературоведения, а потом и литературной критики с философией, религией, политикой, а главное – с дидактикой.
В словесности мне до конца дней будет хотеться большего, чем анализ и метод. Методы быстро превращают неповторимую личность творящего читателя в раба причёсанной серийности. Но признаю: студент без метода почти невозможен. И добавляю: опытный герменевт, оседлавший метод, напоминает старую, уставшую секретаршу без серьезных перспектив. Чертовски опытна, но всё ж понятно заранее.
На шестидесятом году увидел, что станций на моем научно-педагогическом и публицистическом пути достаточно много. Решил описать их в многоглавном тексте под рабочим названием «Моя филология». Сколько глав получится, получится ли вообще – не ведаю. Но вот получилась первая – об армавирских Кожиновских чтениях, которые состоялись десять раз и сразу стали легендой.
В кубанском Армавире с 2002 по 2013 год проходила конференция, посвященная Вадиму Валерьяновичу Кожинову (1930 – 2001) – филологу, ставшему собирателем гуманитариев под знаменами национального эпоса.
Если предшествующая фраза кажется вам пафосной, скажу проще: Кожинов подчинил филологию интересам русской политики. Если и последний тезис представляется приподнятым, то должен сказать, что без этой приподнятости, без ставки на умную эмоциональность Кожиновские чтения не имели шанса состояться даже один раз.
«Разве в южном «райцентре» может состояться что-то научно интересное?»
Ещё как! Никакого провинциализма в Армавире не было. Посмотрите, кто принял участие в Кожиновских чтениях.
Писатели и поэты: Виктор Лихоносов, Леонид Бородин, Александр Дорин, Анатолий Парпара, Аршак Тер-Маркарьян, Николай Дорошенко, Владимир Личутин, Вера Галактионова, Захар Прилепин, Роман Сенчин, Сергей Шаргунов, Алексей Шорохов, Лидия Сычёва.
Публицисты и литературные критики: Александр Казинцев, Владимир Бондаренко, Капитолина Кокшенёва, Сергей Куняев, Сергей Казначеев, Кирилл Анкудинов, Владимир Юдин, Андрей Рудалёв, Евгений Богачков, Вячеслав Лютый, Вячеслав Румянцев, Илья Колодяжный.
Литературоведы и преподаватели: Елена Ермилова (вдова В.В. Кожинова), Сергей Небольсин, Юрий Архипов, Владислав Попов, Георгий Соловьёв, Анатолий Останкович, Вячеслав Шульженко, Александр Фокин, Андрей Безруков, Дмитрий Ковальчук, Елена Коломийцева, Николай Крижановский, Ирина Гречаник (Калус), Олег Мороз, Ольга Павлова, Алла Большакова, Анатолий Дуров, Людмила Бронская, Сергей Буров, Виктор Бараков.
Если кого забыл – простите!
Кожинов родился и умер в Москве, в Армавире никогда не был. Однако именно в местном пединституте десять раз собирались ученые, писатели, публицисты, журналисты, священнослужители.
Как такое могло случиться?
В начале XXI века заведующим кафедрой литературы Армавирского педагогического института был Юрий Михайловичем Павлов. Он понимал, какого уровня мастер русской словесности покинул нас 25 января 2001 года.
Павлов мог рассказать об этом студентам, написать статью, повесить портрет в гуманитарном коридоре. Решение было другим – ежегодно собирать в Армавире лучших представителей патриотического фланга русской культуры. Собирать, во-первых, в память о Кожинове, во-вторых, для современных инициатив.
Думаю, что большую роль в организации чтений сыграл Владимир Тимофеевич Сосновский (1940 – 2020) – ректор АГПИ, филолог, верно оценивавший смысл многих постсоветских «реформ». Единство Павлова и Сосновского (Владимир Тимофеевич был депутатом, а потом и председателем Городской Думы) наглядно показало, каким должен быть практический путь русской гуманитарной науки, если она не желает оставаться только кабинетной риторикой.
Сразу уточню, возможно, вопреки вышесказанному: перед вами не объективная история мощной конференции, лишь ее образ в границах моей персональной филологии. Здесь я не летописец, просто хочу поделиться радостью участника по-настоящему смысловых собраний.
Можно еще корыстнее: разбираюсь здесь с одним из важнейших этапов своей филологической судьбы.
Почему Вадим Кожинов? Начну с привычного ответа. Литературоведа Кожинова всегда интересовали политика и философия истории, в последние годы он как бы и перестал быть активным филологом ради книг о многовековом противостоянии России с Западом.
Кожинов – сверхфилолог; многие гуманитарии тянутся к его иной, не локальной харизме.
Начинал Кожинов в конце 50-х как литературовед, как один из лидеров молодой команды ИМЛИ, которой предстояло заниматься теорией словесности. Вадим Валерьянович – не вузовский преподаватель, но уж точно не кабинетный человек: он собирал новую русскую литературу (поэзию, прежде всего) и в текстах, и в лицах, стараясь влиять на судьбы творцов.
Кожинов и после кончины продолжил это собирание; в Армавире оказались многие, кто говорил не о книжках Кожинова, а о встречах с ним, о совместных жизненных сюжетах. Важным для такого посмертного триумфа стало и отношение Вадима Кожинова ко всем прежним формам русской государственности. В нем можно было увидеть сторонника монархии, однако никогда не было отрицания Советского Союза. Выступавшие с воспоминаниями подчеркивали присутствие в нём настоящего советского человека – стремившегося при этом к гармоничному единству с русской церковностью, но никогда не растворявшегося в ней.
Кожинов – возможость решения разных конфликтов в неспокойной среде тех, кто ближе к славянофилам, чем к западникам.
Часто звучали в Армавире слова об открытии Кожиновым Бахтина, об организации переезда философа из Саранска в Москву, но почти все понимали: бахтинские полифония, амбивалентность и карнавальность – не идеология Вадима Валерьяновича.
В Кожинове видели литературоведа, дерзнувшего поставить сверхзадачи вне классического поля академической словесности и сумевшего так решить их, что история Русской Идеи второй половины XX века оказалась без Вадима Кожинова невозможной.
Или всё проще? Кожинов всегда защищал русское слово – и от советских, и от либеральных разрушителей. Или ещё проще? Он написал книги «Тютчев» и «История Руси и русского слова», статьи «И назовёт меня всяк сущий в ней язык…» и «Нобелевский миф»…
Всё это так. Для меня при движении от одной конференции к другой открылось и нечто более личное: опираясь на ранние работы о фабуле, сюжете, композиции и о романе как эпосе нового времени, оценил у Кожинова учение о романном человеке, который создает в личной динамике героическую фабулу, сочетая ее с постоянной сложностью внутренних миров. Под кожиновским ударом оказываются две фигуры: лицемерно монолитный фарисей и обманчиво глубокий интеллигент.
Не христианство ли это в знаках интеллектуального языка?
Возможно, не совсем понятно, постараюсь позже вернуться к центральной для меня проблеме армавирских чтений. Эта проблема связывает этику, поэтику и даже христианское богословие. Сам Кожинов и был ярким воплощением «романного человека» – делателя и даже бойца с огромным лирическим потенциалом.
Такими нередко были и участники чтений.
Сергей Андреевич Небольсин несколько лет был главным гостем конференции – её аристократическим центром и одновременно постоянным напоминанием о том, что даже самые большие филологи пребывают в телах, хранят в себе страсти, зависимости и желание просто быть, а не достигать творческих кульминаций.
Небольсин и был одной из кульминаций чтений. Маленький, сухой, схваченный морщинами, не всегда идеальный в докладах, Сергей Андреевич царил как гений реплики, жёсткой оценки, комментария и, конечно, песни, потому что русское дионисийство главы сектора теории литературы ИМЛИ ставило яркую печать на вторую, послеобеденную часть каждого дня.
Казалось, что аристократическая народность Небольсина (он со всеми снимал дистанцию, оставаясь вождем) легка для окружающих и трудна для него самого. Необходимость пить и петь («Выпьем за Сталина….», - неслось по залу, где кружился один из главных соратников Кожинова), не бояться быть смешным, отвечать на вопросы о Кузнецове, Селезнёве и обо всем ином, быть тамадой и главной жертвой тамады – создавали атмосферу по-настоящему мудрого праздника, но с риском фатально нарушить баланс между умом и страстью в пользу последней.
В один из тяжелых моментов баланс нарушился, и конференция рассталась с Небольсиным, который никогда не покинет память её участников. Это совершенно точно – не покинет!
Александр Иванович Казинцев не реже Небольсина посещал чтения, ни разу не был с Сергеем Андреевичем в конфронтации, но словно окормлял другой полюс ежегодных встреч.
На этом полюсе не было страстей, долгих сидений за столом, выходов с бокалом в центр зала. Александр Иванович мог показаться слишком здоровым, рано ложащимся спать и поздно просыпающимся, всегда светлым в лице и особенно в улыбке, несколько флегматичным в правилах своего присутствия.
Да вроде так оно и было. Моей жене Ольге при знакомстве в 2010-м году Казинцев предстал добрым, не старым дедушкой с хорошими привычками: водки не пил, если дождь – ходил под зонтом, с безупречной вежливостью и правильной речью, исключающей столь частый у шальных интеллигентов ненорматив.
В Казинцеве были гармония и тишина, виднелись знаки доброго барства, дворянской размеренности, неспешности. По сравнению с Небольсиным драйва и творческого безумия не хватало. При этом посвященные ни на минуту не забывали: за Небольсиным – сектор теории литературы ИМЛИ, «Пушкин и европейская традиция», а за Казинцевым – глыба «Нашего современника», стратегическое управление журналом в эпоху стареющего Станислава Куняева.
Но! Александр Иванович всегда готовился к своим докладам, приезжал из Москвы с построенной речью, а не с импровизацией. Это один из самых фабульных участников армавирской конференции, от общения с Казинцевым всегда сохранялась история. Не в поездках в Пятигорск, Архыз или на Новокубанский коньячный завод оформлялся его центр, а в зале, где он всегда превращался из краснощекого дедушки в безжалостного к врагам бойца. Эпос обманчиво мягкого Казинцева всегда рельефен и насыщен событиями.
Владимир Григорьевич Бондаренко сейчас не публикует статей, не даёт интервью, не празднует очередной юбилей. Его не было на старте Кожиновских чтений, а потом он стал постоянным участником и, возможно, главной звездой армавирского форума. Один из стратегов «Завтра» значительно отличался, например, от Небольсина, активностью письма и поиском новых задач.
Ещё раз подчеркну, не протяженностью пронзительного праздника русской борьбы с либерализмом, а большой текстовой работой, о которой мы узнавали и в Армавире: вышедшие одна за другой книги о Лермонтове, Бродском, Северянине, подготовка ставшего знаменитым списка «50 русских поэтов XX века».
С Бондаренко было интересно даже в прагматике: то он знакомил с миллионером Потёмкиным, решившим двинуться к Нобелевской премии по литературе, то рассказывал, как в газете «Завтра» появилась идея поставить во главе издания Прилепина с Шаргуновым, то звонил прямо из издательства «Молодая гвардия» с настойчивым предложением написать что-нибудь для серии «Жизнь замечательных людей». Или давал ценнейшие советы по изучению апофатической поэтики, или вспоминал о встречах с Юрием Кузнецовым.
Если можно говорить о реалистическом и модернистском флангах Кожиновской конференции, то Владимир Григорьевич был главой второго. Здесь русский удар – не в изначальном отрицании богемы, декаданса и западничества, а в большом опыте собеседования с ними. Ради борьбы, разумеется.
Да, чтобы не забыть: московские гении порою любят пускаться в тщеславные воспоминания, публично выращивая на твоих глазах совсем не симпатичного нарцисса. Этой беды самовосхваления вообще не было у Небольсина, Казинцева, Бондаренко – никогда я не слышал от них историй, где важным, победным центром были они сами. Ни разу! Просто великолепная способность помнить и ценить само событие, а не свое участие в нем!
Краснодарский профессор Владислав Павлович Попов, родившийся в 1942-м и скоропостижно скончавшийся в 2006-м, не просто участвовал в первых четырех конференциях, он был другом Кожинова, его учеником и светским апостолом.
Дар любить своих учителей встречается не повсеместно, Попов им обладал – он рыдал, когда сообщал мне по телефону о смерти Вадима Валерьяновича, плакал – когда вспоминал в Армавире о былых встречах. В горестной реакции – и реквием по Кожинову, и печаль о самом себе, о попавшей в ловушку стране, о бедах русского человека, о недостаточности счастья и отсутствии легкости в собственной душе.
Последние годы Владислав Павлович жил тяжело; славянофильство, понимание Достоевского и всей русской классики оставались его достоянием и с трудом пересекали границу, отделявшую профессора от студентов. Увы, они не очень внимательно слушали Попова, который приходил в лекционную аудиторию с большим портфелем классических книг, раскладывал их перед собой, не спеша ориентировался по закладкам, зачитывал, не беспокоясь об обратной связи.
«Слава» (просил называть его так, я не смог), словно почитая Кожинова и в этом действии, высоко ценил своих учеников – Олега Панаэтова, Валерию Сайченко, Наталью Свитенко, которые написали диссертации под руководством Владислава Павловича и стали кандидатами наук еще при его жизни. Вряд ли просто казалось, что их успехи учителю давно уже дороже и интереснее собственных.
Я не могу сказать, что масштаб написанного Владиславом Павловичем чрезвычаен и неповторим. Это не так. Будто он всю жизнь занимался исключительно одним текстом. Название его докторской диссертации («Славянофильство и творческие искания русских писателей XIX века») с исчерпывающей полнотой представляет этот текст.
Каким был мой личный путь на Кожиновских чтениях? Последняя конференция состоялась тринадцать лет назад. Серьезная дистанция не мешает помнить все подготовленные доклады, без подсматривания в разные файлы. Вот о чем рассказывал на армавирской конференции с 2003 по 2013 год:
Кожинов и трагическое сознание.
Последние поэмы Юрия Кузнецова.
Памяти Владислава Попова.
Кожинов и Аверинцев.
Кожинов и Селезнёв.
Кожинов и Кузнецов.
Об историософском нигилизме в современной литературе.
О современных задачах литературной критики.
Для меня это был – путь. Каков пунктир этого пути?
Кожинов – человек трагедии. Мелочь житейская, понятная жажда горизонтали должны быть побеждены – всем лучшим, что происходит в словесности. Понял это, подготавливая свой первый доклад о поздней работе «Понимание трагедии и разрушенное сознание». Трагедия, по Кожинову, обязана стать платформой дидактики, расставляя верные акценты во взаимодействии жизни и смерти, их восприятия.
В ноябре 2003-го умер Юрий Кузнецов, о котором на чтениях говорили едва ли меньше, чем о Вадиме Валерьяновиче. В то время я заканчивал диссертацию о литературных апокрифах, и кузнецовские поэмы о Христе и сошествии в ад показались мне необходимой темой для Кожиновской конференции. Что это – православный финал творческого пути Кузнецова или в жесткой рациональности замысла сам автор с его тяжелым характером оказывается главной проблемой стихов о священных событиях? Чего больше в движении Кузнецова к библейскому – праведности христианина или гордыни поэта, сближающего себя с Данте и евангелистами?
Как и Кожинов, Кузнецов оказался автором вопроса о границах литературы, её
обязанностях и полномочиях.
Кожинов всегда оставался для меня в центре проблемы религиозного сознания и его места в литературе. Сопоставляя на конференции 2007 года Кожинова с Сергеем Аверинцевым, видел силу оптимизма и пасхальности нашего «средиземноморского почвенника». Аверинцев много писал об Иове, но сам был совершенно иным человеком, не склонным к кризисным вопрошаниям. Кожинов не часто обращался к образу ветхозаветного страдальца, однако трагический настрой его отношений с Богом, сатаной и фарисействующими друзьями был близок – прежде всего, в перенесении духовных проблем на поля истории.
Словно два христианства, явленные в филологических трудах: Кожинова и Аверинцева.
Ещё интереснее диалог Кожинова со своим учеником и другом Юрием Селезнёвым. У Юрия Ивановича отношение к Бахтину становится более напряженным и полемичным. Если для Кожинова роман – эпос нового времени, то для Селезнёва (особенно в книге «В мире Достоевского») роман – Евангелие и Апокалипсис, а полифония уступает место соборности – другой форме организации поэтики. Уже не «открытость» и «незавершенность» ключ к освоению романных задач, а особая проповедь Достоевского, в которой полифония – средство, а не цель.
Главным для меня стало выступление 2010 года, посвященное Кожинову и Кузнецову – двух мастерам словесности, решавших близкие задачи в разных жанровых действиях. Если говорить не о конкретном содержании, а о форме Русской Идеи, то для Кузнецова и Кожинова она заключалась в зримой фабульности художественного высказывания, во внешней событийности истории и человека, в их героизме. Здесь нужен миф, который способен появиться и в романе, и в коротком стихотворении, и даже в статье. Однако в скульптурности сюжета открывается сложнейшая романность, превращающая литературу в путешествие по внутренним мирам, в которых расслабленности всегда препятствует фабула.
Кожиновские чтения привели меня к современной прозе – не только к постоянному чтению, но и к стремлению заняться диагностикой не всегда качественных художественных посланий. Помня, как Вадим Кожинов всем своим творчеством призывал вернуться к борьбе за историю, в 2012 году выступил с сообщением-вопросом «Истории больше не будет?». Как любят новейшие романы смаковать торжество (бывает, и до смерти депрессивное) агрессивно маленькой души над большими делами и временами!
Наконец на X чтениях, благодаря Кожинова за школу и переходя от теории к практике, я назвал основные задачи современной литературной критики. Там было примерно так: «Критик – тот, кто способен остановить быструю смерть достойных произведений. Восстание критика против отдельного текста возможно; сетование и плач о «погибшей литературе» недопустимы. Критик – тот, кто создает литературный процесс как единый сюжет. Новейший единый сюжет – сложные встречи с небытием. Критика должна быть эпосом нашего времени. Критика должна быть символической автобиографией критика».
…Контрастное, рождающее высокие смыслы сочетание весны и смерти влияло на атмосферу чтений – по крайней мере, в моем сознании. С одной стороны, кубанский май, от которого тепло одетые московские гости жмурились и раздевались.
С другой, постоянно чувствовал фатальное движение времени. Сам Вадим Кожинов умер недавно. Через полгода после вторых чтений не стало Юрия Кузнецова. Владислав Попов и Александр Дорин, активнейшие участники первых армавирских встреч, покинули мир в 2006 году. В 2011-м скончался Леонид Бородин. Всегда было кого поминать – из тех, кто составлял большой кожиновский круг, мог говорить о Вадиме Валерьяновиче как о товарище или учителе.
Дело и в этом – в грустном празднике, всегда с мотивами реквиема. Дело и в другом. Многим её участникам конференция не без основания казалась мятежным островом, чудом создавшим на несколько дней другое небо и другую землю. За окнами аудиторий Армавирского пединститута кипела жизнь вполне обыкновенная, в большинстве случаев управляемая теми, для кого кожиновский эпос был чем-то фантазийным.
Никакой реальной войны в те годы не было. Наоборот, удалось решить проблемы Чечни. Однако выступающие чаще говорили о тяжёлой войне, чем о прочном мире. И они были правы.
Когда на конференцию забредал случайный человек, он вполне мог на мгновения перейти к бесконтрольным междометиям и безумной мимике, настолько не был готов к содержанию нашего разговора. Помню одного впавшего в истерику чудака: он – почему-то приняв меня за своего – сигналил всеми причиндалами, что всё здесь, в зале пединститута – невозможно, абсурдно и противоестественно!
Всё ключевое – и в идеях, и в организации – было завязано на Юрии Павлове; для него это были дни предынфарктного самоистребления. Как он всё выдержал: от построения композиции докладов до посадки в такси обмякших тел – до сих пор не знаю…
Павлов может сильно напугать многих многим – отношением к курящим женщинам, к матерящимся писателям, к бездарным, откровенно тупым и наглым студентам, к либералам с их смешными трендами. Они, тренды – смешные, а смерти вокруг глобалистского стада – настоящие. Да и само стадо претендует на аристократизм. Попробуй, скажи модному стаду, что оно – быдло! Ох, как обидится стадо…
Так сейчас, таким Павлов был и в годы чтений – абсолютно непримиримым. В год смерти Ельцина кто-то упомянул в зале чтений об этом траурном факте. «В ад его, в ад!», - громко произнес стратег конференции, уверенный, что число русских смертей, стоящих за Ельциным и его дикой виной, лишает всякой высоты ельцинский уход.
…Вот один из очень важных для конференции учёных перестал быть похожим на учёного, словно перешел с народных песен на шансон. Границ перехода не было видно, вокруг большого филолога стало темно. Я бы на месте Павлова начал переговорный процесс. Павлов «шансон» вместе с перешедшим на него идейным человеком взял и выгнал. Навсегда! Я так не умею…
Павлов сумел выжить на десяти конференциях, потому что создал команду. Я выделю всего лишь двоих – учеников, соратников, сотрудников, на 17 лет младше Юрия Михайловича. Это Елена Юрьевна Коломийцева и Николай Игоревич Крижановский. Первая заведует кафедрой журналистики в Московском институте культуры, второй заведуют кафедрой публицистики и журналистского мастерства в Кубанском университете. Елена давно уже доктор, профессор, Николай – скоро. Крижановский не просто сменил Павлова на посту заведующего, он воспитан Павловым! Как же это классно! Как же правильно, что конференция становится – школой.
…Владимир Личутин приезжал в Армавир в 2005 и 2006 годах. Его заинтересовал мой доклад о последних поэмах Юрия Кузнецова, и мы много говорили. С Личутиным всегда было интересно и странно, в нём совсем не было ничего университетского. Возможно, поэтому вспоминаются не умные беседы, а сцены выхода из интеллигентской предсказуемости.
Например, вышел Владимир Владимирович за трибуну и стал рассказывать, как православные женщины летают силою своей веры, и со смехом сердился, когда в чьих-то глазах обнаруживал недоверие.
Или другой случай, из несистемных. Садимся в комфортный автобус, который должен доставить участников конференции к берегам шашлычного отдыха, и вдруг Личутин начинает долго рассуждать об опасности колёсного транспорта, о том, как рискуем мы, отдавая себя во власть незнакомого водителя.
Только сели рядом в этом опасном автобусе, завожу разговор о романе Леонова «Пирамида». Очень он меня интересовал в те годы. Спрашиваю писателя об отношении к трудному шедевру. И Личутин, минуя все изгибы леоновской философии, погружается в размышление о неуместном объёме «Пирамиды», о её затянутости. Я хотел спросить о страшном числе страниц в личутинском двухтомном «Расколе», но слово вставить было некуда.
Увы, «Раскол» так и не прочитал. Заинтересовавшись миром Личутина, справился с «Миледи Ротман» и «Беглецом из рая». Удивился! Там оказалась не «народность», а «интеллигентность», от которой Владимир Владимирович хотел уйти на Кожиновских чтениях.
Конференция познакомила с ещё одним важным правилом. Лица стратегических соратников бесконечно разнообразны в своей субъективной тактике!
Вот выплывает из дальних лет Сергей Глебович Буров, много лет работавший на Украине. Я бы никогда не смог присутствовать в филологии так, как Буров. Казалось, все его (не только интеллектуальные) движения посвящены одному художественному тексту, получившему статус «священного писания» – и это произведение, хоть и называется роман «Доктор Живаго», становится универсальным языком, ключом для открытия самых тайных дверей мироздания.
Вроде всё по-настоящему хорошо, была защищена диссертация, вышла одна огромная книга, потом вторая, посвященная масонству и алхимии в «Докторе Живаго».
Дело не в алхимии, конечно. Но сам подход, когда один роман становится богоподобным объектом, а литературовед – апостолом-книжником, тогда разозлил меня своим филологическим «язычеством». А потом, когда засек целый отряд живаговцев (Быков* там главный, но точно не единственный), которые из Пастернака-Живаго делали «идеального (противоправославного) христианина», спокойнее не стало.
Исследователь, который начинает работать с каким-нибудь восьмым уровнем подтекста художественного произведения, гораздо больше увлечён собой и своей личной герменевтикой, чем избранным автором. Всё, что он там открывает, пахнет гностическим экспериментом – порою интересным, но всегда требующим согласия очень немногочисленных читателей/слушателей с тайноведением царящего субъективиста.
Или я неправ? И это и есть настоящая филология?
Здесь мне остается снова вспомнить основы кожиновской поэтики романа (да и искусства в целом) – цельность глубины внутренних сюжетов зависит от ясности фабулы, гарантирующей силу и чистоту общего разговора; сила литературоведческого и литературно-критического движения – в диалогичности потенциального разговора, смиряющего фантазии ради действительной и символической народности.
Если память не потеряла нить, Сергею Бурову помог с университетской работой Вячеслав Шульженко – филолог из Пятигорска, ныне возглавляющий отделение литературного творчества и кафедру литературы в Пятигорском университете.
Филология Вячеслава Ивановича мне интереснее и понятнее. Не только потому, что мы стали друзьями и помогаем друг другу в разных делах. Занимаясь «кавказским текстом», Шульженко не пропадает в книгах и не заканчивает тем или иным узким научным расчётом. Его гермесово умение быть координатором самых разных событий у посторонних наблюдателей может вызвать мысль о суете, о зависимости профессора от житейских обстоятельств, в которые попадает филологическая жизнь. Этот ракурс не лишен правды. Число дел, которые падают на Шульженко и требуют перемещений по стране и миру, потрясает числом и разнообразием. Иногда заметно, что ему просто тяжело.
Но мне ближе ракурс другой. Неоднократно Вячеслав Иванович упрекал участников Кожиновских чтений в избытке теоретического пафоса, в трансляции императивов, за которыми не всегда располагается жизнь.
Тогда прояснялось, что «кавказский текст» не только интеллектуально-образовательная программа, но поиск ответа на вопрос: как сохранить и преумножить русское влияние на Кавказе, как не допустить того обвала, который недавно произошел в Чечне? Как филологии стать частью государственной политики и не ограничиваться произнесением эмоциональных докладов с последующей быстрой эвакуацией докладчика в Москву? Шульженко часто напоминал о той границе, которая проходит в Пятигорске и позволяет горцам бесконфликто встречаться с русской культурой.
Думаю, что главная проблема филологии Шульженко – это проблема перевода. Понятно, что перевод здесь не только в лингвистическом значении.
Шульженко (при всём значимом профессорстве) – филолог из жизни. Лидия Андреевна Сычёва тоже из жизни – писатель и публицист.
Познакомились мы с ней на чтениях 2010 года. Скажу честно, Сычёва один из самых неудобных участников конференции, в постоянном поиске конфронтации. Любимый поэт – Валентин Сорокин. Любимый прозаик – Виктор Лихоносов. Иногда казалось, нелюбимые докладчики – почти все. Слышит Лидия Андреевна Владимира Бондаренко – атакует газету «Завтра»! Заговорил Александр Казинцев или Сергей Куняев – под ударом «Наш современник»! Захар Прилепин точно не её фаворит.
В народности, которую защищала Сычёва, словно не оставалось места для тех, кто ощущал себя признанным защитником народности. Никаких компромиссов! Всегда общение – через претензию и конфликт! Лидия Андреевна всё интеллектуальное и художественное оценивает той русской правдой, которая в тяжелых отношениях с интеллигенцией. Жениться и рожать детей всегда важнее, чем писать статьи.
Вроде все это на правом фланге понимают – теоретически, будто не для себя. Когда выступала Сычёва, она методично и без спешки выстраивала иерархию русских дел. Филология там не могла быть на первом месте. И даже «Завтра» с «Нашим современником» не дотягивали до высокой оценки.
Мне кажется, что на конференции 2010 года получил от Лидии Андреевны хоть какую-то индульгенцию. Я приехал с будущей женой Ольгой, видно было, что мы любим друг друга и дотянем вместе до следующих чтений. Что-то хорошее о нашем единстве Сычёвой было тогда сказано. И здорово!
…Если перед смертью будет дана пауза для воспоминаний, то на какие-то значимые секунды я перенесусь в майские дни 2003 года, когда с другом Олегом Морозом мы возвращались из Армавира со вторых Кожиновских чтений (для меня первых) – ехали переполненные мыслями, впечатлениями и коньяком, ехали так, что даже приехав в Краснодар, не приехали по адресам, и несколько дней находились в сложном состоянии бесконечного диалога, словно дух армавирских встреч не хотел покидать нас, гнался за мною и филологом Морозом – старался прихлопнуть распоясавшимся Дионисом двух тридцатилетних литературоведов, не сумевших завершить свою конференцию в официальной точке конца.
Нас носило по дешёвым кабакам и Славянскому кладбищу, где мы безуспешно искали могилу недавно погибшего товарища Максима Максименко, мы слушали «Сектор газа» и праздновали День Победы в «Народной пивной» на Гоголя, что-то торопливое плели женам (в случае с Морозом – будущей жене Юле), обсуждали футбол, политику и общих знакомых, но в любом зигзаге не самой трезвой риторики чувствовалось продолжение Кожиновской конференции, на которой (речь о начале мая 2003 года) мы были вместе с Виктором Лихоносовым, Леонидом Бородиным, Александром Дориным, Алексеем Шороховым, Капитолиной Кокшенёвой, Еленой Ермиловой, Георгием Соловьевым, Владиславом Поповым.
Все они вернулись вовремя, а мы нет. Признаюсь, что в столь растянутом возвращении из нас двоих с Олегом больше виноват я. Или еще проще: инициатором «венедиктоерофеевского» движения в сторону дома (и сразу от него) был ваш покорный слуга. Стыдиться или гордиться, и спустя годы не знаю.
Попытаюсь сказать о кредо Кожиновских чтений, о единой платформе тех, кого Юрий Павлов приглашал в Армавир.
Здесь никогда не было упоения поэтикой как самодостаточным, исключительно литературным мировоззрением. Олег Николаевич Мороз (ныне профессор журфака КубГУ, не пропустивший ни одной конференции) мог бы один обеспечить взлет герменевтики вне всякой дидактики, но даже он никогда далеко не уходил от нравственного центра чтений.
Несколько парадоксов усиливали сплоченность: среди участников в большинстве филологи со своим литературоведением – однако все признают русскую историю и политику как главную проблему; действие происходит в государственном институте – каждый второй из выходящих к трибуне готов говорить об оккупации страны вражескими идеями и субъектами; в одном докладе Советский Союз оказывается символом русского величия – в другом всё происходит уже наоборот; только что докладчик вещал о великом литературоведе Кожинове – второй выступающий сообщает о великом исходе Кожинова из литературы и науке о ней.
За главный парадокс и его постоянное присутствие отвечал сам Юрий Павлов. Согласны с ним были не все и не всегда, но несогласие не мешало парадоксу воплощаться и брать на себя ответственность за особый портрет Кожинова.
Есть две литературы – русская и русскоязычная, меж ними всегда война. Русский язык позволяет конфликтно встретиться и никогда не расставаться двум силам. Русская литература в лице Пушкина, Лермонтова, славянофилов, Достоевского, Есенина, Шолохова, Распутина и Белова не просто создает гениальные сюжеты, но сражается за Русскую землю и, следовательно, за Российское государство. Русскоязычная литература (Тургенев, Герцен, Цветаева, Пастернак, большинство шестидесятников и все постмодернисты) превращает Землю в территорию, либерализм – в оружие против русского народа. Максимально жестоко оно сработало дважды: в 1917-м и в 1991-м. Все, кто способствовал двум этим переворотам, не могут находиться в чистой, внеполитической литературе. Да её и не существует.
Разве Мандельштам наш? Аксёнов и Виктор Ерофеев, Горенштейн, Окуджава, Евтушенко или Рубинштейн имеют шанс на оправдание? Практически весь Серебряный век (не каждый на конференции мог решиться что-то хорошее сказать о Мережковском или Соловьеве) – не русское время!
Почти религиозный дуализм штаба Кожиновских чтений был и останется потрясающим вызовом. В либеральном болоте, которому ни одна война не указ, модно делать дьяволом всех сторонников традиционного, национального пути. Кожиновские чтения с фантастическим упорством и определенностью создавали и транслировали мысль противоположную: дьявол – это либеральный проект, со всем пакетом разрушительных ценностей.
Имел ли я несовпадения с «символом веры» армавирской конференции? Конечно. Вот они.
Я – университетский преподаватель зарубежной литературы, знающий о том, что есть важный и необходимый для нас Запад.
В занятиях словесностью, в аттестациях литературного творчества апокриф для меня не менее важен, чем канон.
В ряде случаев традиционалисту важнее говорить об Аверинцеве, чем о мастерах русской онтологической прозы («деревенщиках»).
Современных оппонентов и даже врагов (Быкова*, Акунина*, Шишкина*, Иличевского, Улицкую*) надо читать и доклады делать – надо.
Таких монстров постмодернизма, как Пелевин, Сорокин, Шаров, знать требуется, потому что литература – и точнейшая диагностика наших дней.
Модернизм и даже постмодернизм могут быть по-настоящему русскими, не – русскоязычными.
Православное литературоведение, которое может бомбить булгаковского «Мастера», леоновскую «Пирамиду», кузнецовское «Сошествие в ад», лучше воспринимать сложно.
Не много ли несовпадений?
Не думаю! Я всегда ценил зазор между своей мыслью и мировоззрением ключевых стратегов чтений. Ей-богу, в этом непридуманном расширении, даже в определенном конфликте было стремление к настоящей кожиновской глубине.
Для меня одним из главных уроков конференции стала встреча с особым пессимизмом (тоже склонен к нему, но борюсь), иногда почти отчаянием или дурным настроением по-настоящему хороших людей. И в докладах, и в кулуарных разговорах слова о состоявшемся русском поражении, о силе противника и бледности народа звучали часто. С одной стороны, Кожинов и путь к победе. С другой, гнет постсоветской идеологии, жуть массовой культуры, упадок образования и сам идеал новой жизни – вряд ли совместимый со стихами Рубцова или прозой Казакова.
Но иногда я видел искусственные усилители скорби, словно химия ораторов свидетельствует о затянувшейся депрессии, о зависимости от «гамлетизма» (за неимением в данный момент лучшего слова) – когда весь мир представляется тюрьмой, и России этой участи никак не избежать.
Я понимал, в чем дело. Я это видел и по многим филологам вне конференции, да и в самом себе обнаруживал. И тут я обойдусь без подробностей, сразу перейду к советам – например, самому себе.
Во-первых, любая протяженная, волевая борьба плохо совместима с регулярным алкоголем. Он может взвинтить чувства на короткий срок, затем последует расплата. Если вы действительно поднимаете борьбу в сфере словесности на историософский и религиозный уровень, берегитесь встретиться не с идейной тьмой, а с мраком собственной усталости, с зависимостью от спирта, который способен сильно подкорректировать и сюжет борьбы, и отношение к нему. Эта озабоченность единством с алкоголем, гуляющая по всем лагерям идейности (вот тут либералы рядом!), может на ранних этапах внести в состояние непереносимые мотивы.
Во-вторых, теоретическое, платформенное, не церковное православие. Не так уж редко гуманитарии правого фланга готовы умереть за Церковь, но в храм не придут, литургию не выстоят, ни разу в жизни не причастятся. Один мой друг (правда, в Кожиновских чтениях не участвовавший), идущий в семье и на работе жертвенной дорогой, соблюдающий посты и всегда готовый прийти на помощь, говорит так: «Нет, нет, нет... К причастию не пойду, не смогу – не достоин...»
Наверное, это исключительный пример, стандарт выглядит несколько иначе. Зная об истине (хотя бы от Достоевского), мы не открываем Библию («не совсем и не вся она русская!»), не читаем Евангелие, не знаем богослужения, будто за нас это сделали творцы русской словесности – и достаточно. Удаление себя от света (при бескопромиссной борьбе за русский свет!), неожиданное следование советскому стоицизму (при возможном обличении советского как не- или антихристианского начала) создают не такой уж редкий парадокс – русский интеллектуал осуждает мир за уход от Христа, однако сам себя останавливает на серьезном расстоянии от действительно спасительных первоисточников.
Решил поискать в сети, что писали о конференции в разные годы, и наткнулся на давний пост Кирилла Анкудинова в ЖЖ под названием «Кожиновские чтения-2008». Признавшись в большом чувстве к Сергею Шаргунову («За что я люблю Шаргунова – за то, что он бесконечно добрый»), майкопский критик и литературовед переходит к главному:
«Что сказать о содержании чтений? Шаргунов представлял «младоновореалистов» и выступил с «манифестом поколения», а почти все остальные участники конференции (и все московские гости) представляли «старопатриотов». «Старопатриотическая» среда иссякает – вот по какой причине. Силён не тот, кто воюет, а тот, кто знает. Чтобы быть сильным, не обязательно воевать, но обязательно знать. Кстати, Кожинов был так силён, именно потому что знал. Сейчас «старопатриоты» только воюют (притом, главным образом, внутри себя, внутри собственного стана)...»
И я разозлился.
Возможно, Анкудинов и знает, но сильным точно не является. Не исключено, что знает, однако настолько не воюет, что даже как-то неловко было видеть его бледность и осторожность в одной ныне запрещенной сети незадолго перед большими событиями. Бесконечно «добрый» и всё ещё «молодой» Шаргунов прошел такой путь успешности (депутатство, руководство АСПИР и много чего ещё), что иногда кажется, что воюет – против.
А «старопатриоты»? Они и знают, и проповедуют, и воюют, и учат студентов, и пишут об этой страшной войне – без той отстраненности и надмирности, которая Кириллу Анкудинову (разве он один?) позволяет оставаться в стороне, в защищённом от опасной актуальности состоянии.
…И снова меня тянет к участникам тех давних событий.
Захар Прилепин присутствовал в Армавире в 2008 и 2013 годах. Вспомню один, заинтересовавший меня эпизод X Кожиновских чтений. Прилепин сочетал внимательное отношение к своей востребованности с герметичным пребыванием внутри себя, когда недоступный окружающим мыслительный процесс не останавливается ни на минуту. И ему это удавалось – реагировать, отвечать, нападать, оставаясь при этом закрытым для собеседников.
В 2013-м Прилепин приехал на Кубань в роли автора романа «Обитель» – только что дописанного или близкого к завершению. На встрече, напоминавшей пресс-конференцию, кто-то спросил нижегородского гостя об идеологии «Обители», о мировоззрении романа, о продвижении той или иной нравственной платформы. Не без гнева Прилепин стал говорить о том, что роман – как жанр, поэтика и вершина литературы – вне этих пропагандистских условностей, что автор романа занят другим, совсем удаленным от того, что мы можем назвать «публицистикой».
Меня удивило (и понравилось!), как много ставит Прилепин на «настоящий русский роман» в деле продвижения своего имени и возможной «канонизации» в истории культуры, да и не только культуры. Я видел на Кожиновских чтениях и других «новых реалистов»: Роман Сенчин был взят в плен не оформленной в словах печалью, Сергей Шаргунов казался озабоченным собственной персоной и важной для неё системой зеркал.
Прилепин – другого уровня, будто нервное переживание потенциального бессмертия заставляет искать ежедневные жесты героического поведения, а литература должна становиться частью проекта по освоению и фиксации этого бессмертия уже сейчас.
Не только в «Обители», но и в многостраничных книгах о Есенине и Шолохове, в романе «Тума» Прилепин стремится к этой внеидейной широте, скажем по-нашему – к кожиновской поэтике романа. Но если я скажу, что он остается вне идеологии и определённой дидактики, читатели только что указанных произведений разве согласятся со мной? Прилепин – в поиске сращения идеологии и поэтики. Как и вся Кожиновская конференция, на которую Прилепин приехал неслучайно.
Сергей Куняев, слышишь меня? Обращался к тебе в статьях «Родной Кубани» и «Завтра», но нет ответа… Может, дойдут до тебя несколько абзацев, которые ниже.
Сергея Куняева забыть невозможно – почти постоянно присутствовал на Кожиновской конференции, потом вслед за Павловым «переехал» в Краснодар и стал регулярным, видным участником сначала Селезнёвских, а потом и Лихоносовских чтений. Всегда худой, в ветхих одеждах, в давно отходивших своё ботинках, с нервно сжимающимся лицом, с горящими глазами и чеканной речью революционера-пропагандиста Сергей Станиславович был прекрасен. Никогда не говорил пусто; если вспоминал Кожинова, Селезнёва, Кузнецова и былые дни «Нашего современника», это всегда – слово свидетеля, который не преувеличивал своё персональное место и готов был славить ушедших наставников и старших товарищей.
При первой встрече с Куняевым, удивляясь его роковому виду, чёрным одеждам и светлой мысли, я подумал с добрым смехом: если бы Мефистофель решил бросить западные проделки и начать спасение в русской традиции, он обернулся бы Сергеем Куняевым. Так сочетались в нем демоническая внешность, русская душа и опыт московского патриота!
Всегда буду благодарен Куняеву за публикации в «Нашем современнике»: статьи уходили в журнал, лежали там продолжительное время, а потом (когда я забывал о совместной истории) Сергей в очередной приезд торжественно сообщал: «Вышла!» Это было здорово!
Настораживало со дня знакомства лишь одно. Все, кто хорошо знал младшего Куняева, отрицали его способность стать наследником отца, Станислава Юрьевича, в деле управления «Нашим современником». Скажу больше, все считали это наследование просто невозможным.
И тут же добавляли: «Но есть Казинцев! Только он сможет сохранить журнал!». Чем больше я общался с Казинцевым и Куняевым, тем больше убеждался в правоте опытных товарищей: первый сохранит, второй – ничего не сможет сделать по причине особой внутренней организации и провисания воли.
Но даже самые мрачные скептики не могли предугадать стремительный ход событий. В декабре 2020-го внезапно умирает Казинцев, и уже с началом СВО великий и страшный для множества врагов «Наш современник» превращается в площадку АСПИР для проведения пустых кампаний по тихому демонтажу национальной историософии и продвижению той безопасной словесности, которой может заниматься какая-нибудь Елена Погорелая или любой из её либеральных аналогов.
Иногда я думаю, задает ли себе Сергей Куняев предсказуемый вопрос: что сказали бы Кожинов и Селезнёв, Кузнецов, Небольсин и Казинцев, увидев фарсовую метаморфозу «Нашего современника», его превращение из русского медведя в комнатного кота с отсутствующей функцией деторождения? Будто Мефистофель, гротескно определявший внешний вид Сергея, всё-таки перешёл на уровень душевного креатива и подчинил своего мнимого хозяина совсем иным задачам…
Значительно чаще хочется вспоминать Георгия Матвеевича Соловьева. Вряд ли Соловьев пропустил хотя бы одну из конференций. Трудно представить его отсутствие в зале, за столом или в дороге (путь из Краснодара был у нас один на двоих). Мы жили в одной комнате армавирского общежития, и это – беспроблемная совместность.
Большой журналист и заведующий одной из кафедр журфака Кубанского университета Георгий Матвеевич был приятно предсказуемым участником – его эмоции никогда не были чрезмерными, а нравственная стабильность всегда гарантировала сохранение гуманизма в самом хорошем из вариантов этого двойственного понятия.
Его опыт жизни был для меня (наверное, склонному к резкости) качественной подушкой безопасности, а доклады (всегда на границе журналистики и филологии) ясным видением Традиции, противостоящей больным инверсиям. Ранний уход Георгия Матвеевича на 59-м году жизни стал для его друзей трагедией. Это случилось в ноябре 2016-го.
А еще хочется вспоминать Елену Ермилову, супругу Кожинова. Сколько мы с ней успели обсудить! Однако сейчас дурацкая память, исключая многое, подкидывает её вопросы о футбольной «Кубани», вопросы почти профессионального болельщика. Я сначала не понял, зачем Елене Владимировне футбол. Оказалось, внук – фанат «Локомотива», и для сохранения общения она не просто заинтересовалась, но и стала посещать все домашние матчи «Локомотива», что телевизионная трансляция подтвердила мне. На трибуне большой специалист по русскому символизму была с красно-зелёным флагом!
… В финале вернусь к Павлову, потому что «Кожинов в Армавире» был не серийным, а павловским проектом.
Те, кто сейчас учатся у Юрия Михайловича на журфаке КубГУ, знают стремление своего профессора к справедливости, когда нечтение «Онегина» или «Тихого Дона» приводит к удалению ленивого субъекта с гуманитарного факультета. Оппоненты могут считать Юрия Михайловича тоталитарным человеком: отсутствуют компромиссы по ключевым мировоззренческим вопросам, возглавляемая им «Родная Кубань» находилась в состоянии войны еще до начала СВО.
Это так, это правильно. Кто-то должен взять на себя миссию неудобного человека – ради тех, кого еще можно вытащить из ничтожной игры в толерантность. Да и просто ради правды – войны и мира, попробуй (сохраняя совесть) отмахнуться от них.
Павловская принципиальность создала Кожиновские чтения. Да, не только она. Был стратегически верный расчет: сохраняется постоянно присутствующий центр (например, Небольсин – Казинцев – Бондаренко), вокруг которого появляются новые лица из дальних краев (то Рудалёв, то Румянцев, то Вера Галактионова). При сохранении проверенных участников из Армавира и Краснодара эта система работала без сбоев.
Ведь гости должны быть не просто ораторами, от них требуется и нравственная вменяемость: способность не залить гостиницу водой, самостоятельно спуститься с ближайшей кавказской горы, не перейти на публичный мат, сесть именно в свой самолет и просто проснуться утром живым. Кто сейчас весело смеется, пусть попробует провести хотя бы одну конференцию с новыми докладчиками из иных краев.
Помимо мощнейшей содержательной части (она отражена в десяти сборниках), Павлов добился работы системы – вместо бесконечного слюнтяйства, плача о том, что «всё погибло» и «везде враги», сотни (а в сумме – тысячи) студентов услышали не просто объяснение бед и перспектив начала XXI века, они столкнулись с тем, как устроен мир. А он устроен совсем не так, как лгали тогда почти все официальные субъекты культуры, а многие врут и сейчас.
Он устроен иначе: Бог есть, дьявол существует и работает; глобализм формально удобен – но взорвется грандиозным «ничем»; русское сопротивление способно отпугнуть отсутствием химически ярких красок, однако в Православии – последнее оружие против сатаны.
Я верю в благую метафизику формально скромных, даже провинциальных событий, которые уж точно видны не всем. Кожиновские чтения для меня – первые в этом достойном ряду.
Повторить невозможно, продолжить – обязательно. Как и случилось с Юрием Павловым в Кубанском государственном университете. Он стал инициатором еще двух конференций: в память о Юрии Селезнёве и в честь Виктора Лихоносова. Обе не уступают Кожиновским чтениям, проводятся с 2014 года. Все три форума – Кожиновский, Селезнёвский, Лихоносовский – против смутного времени, которое и сейчас грозит России уничтожением.
Ни одна конференция гуманитариев не способна уничтожить вражеские войска. Но вполне способна подготовить тех, кто из понимания смысла войны сделает правильные выводы – и для филологии, и – дальше. Дальше – вот что особенно важно.
*лица, признанные в РФ иностанными агентами
