Казалось бы, зачем все эти разговоры о поддержке литературы, о создании необходимой инфраструктуры? О попечении, чтобы возродилось утраченное чувство необходимости, не заброшенности, важности дела. Востребованности человека этого дела.
Зачем? Особенно в ориентации на массовую аудиторию. Вроде локальная история, внутренняя кухня: хочешь писать книжки - пиши. Ручку подарить, за стол усадить? Что ещё нужно? Обычно так и отвечают. Лукаво.
Разве нет более важных дел сейчас? Война. Вот фронт, вот люди в тылу. Опять же призраки новой перестройки, которая так и не отпустила страну за 35 лет и всё примеряется, как вновь ухватить её за горло. А тут литератор со своими хотелками и жаждой самореализации, призывающий обратить на себя внимание. Нужны ли его письмена кому-то - вопрос. Все грамотные, слагать слова в предложения может каждый. Опять же ИИ есть. Многие тексты-скороспелки и штамповки литераторов уже давно неотличимы. Книжный конвейер работает без устали. Перепроизводство. Книга уже давно – продукция, век которой чуть дольше, чем у лапши быстрого приготовления. Что-то или кто-то выпадет – никто и не заметит. В чем ценность, если тиражи – крохотки, а читателей и того меньше. Влияние на жизнь общества, на политическую повестку – нулевое или около того. Воспитательная функция также сомнительна.
Зачем? Если за постсоветские годы уже практически приблизились к американскому восприятию литературы и литератора, где, по словам Дж. Стейнбека положение у писателей «чуть ниже акробатов и чуть выше тюленей». Вот и у нас сейчас в схожем диапазоне литература дрейфует, а из амбициозных устремлений лишь желание подтянуться ближе к акробатам.
Но ведь нужна литература, необходима. И как-то странно об этом говорить. Причем, нужна не штамповка, не прописи, а суверенная. Это не просто досужие истории, побасенки, не просто более-менее упорядоченное нагромождение слов. А своя образная и знаковая система, своя героика и аксиология, лучи смыслов, сшивающих и объединяющих. Причем, значение литературы не раскрывается в моменте, это долгая история, в том числе с отложенным действием. И оппоненты это отлично понимают и стараются шулерски бить своей картой.
Вот была страна на пике своего могущества, но является книга, и мощь начинает дряхлеть, а стальные мышцы ржаветь и возникает чувство тошноты от самого себя. Так книга детерминирует, заговаривает реальность и ведет своими путями. Опять же ничто не происходит само собой. На примере книг Оруэлла или Солженицына мы знаем о мощной индустрии продвижения, а это только была вершина. Та индустрия идеологической атаки, войны смыслов действует до сих пор. Её гипнотическое действие заставляет нас смотреть на себя через оптическое преломление этих книг. Примеряя к себе тот же образ скотного двора.
Всё это смонтировало и привело в действие камнедробилку перестройки, по определению Александра Проханова. Тогда под лозунги гласности – нового идеологического нарратива и установки были призваны писатели, публицисты, появились миллионные тиражи журналов, от которых ожидали сенсационных откровений и «правды» любой ценой. Был сформулирован новый соцзаказ и обозначено направление работы: превращать в труху и пыль твердь большой страны, уничтожать прежнюю систему ценностей, производить идеологический выверт и подлог.
Литература для России жизненно важна. Отечественная цивилизация началась со слова, с книжного памятника. Это цивилизация развёртывающегося эпоса, оставляющего свои свидетельства текстами. Слово тут было разное. В нём и божественное благовествование, и Русская Правда, и Благодать с Законом. Тут и слово о погибели, и плачь, и освящение житийного пути с преображения Варфоломея в Сергия с чудесным постижением грамоты. И манифест о Третьем Риме. И хожение по мукам, и пророческое предупреждение и многое другое.
В советской стране всё это отлично понимали, именно поэтому она тоже начиналась с грамоты, несла её, что свет. Занималась особым попечением о литературе и, несмотря на огромные трудности, не отказывалась от неё, не призывала бухгалтера, чтобы он урезал все сметы, ибо книгу на хлеб не намажешь. Литература благодарно отзывалась. Помогала поднимать страну, двигала время вперёд, внесла свой неоценимый вклад в дело Победы.
Явление книжника, писателя на отечественной почве всегда чудо. Хоть Аввакум, хоть Ломоносов, хоть божественный Пушкин. Было откровение Достоевского, а в ХХ веке Шолохова. Вот ушёл он в тот самый заговоренный оруэлловский год, годом ранее Федор Абрамов, осталась земля без заступника и ходатая, разверзлись чертоги подпола, из которых хлынуло потоком слово разрушения, соблазна, обольщения и лжи.
Слово - коммуникация с высшими сферами, оно собирает полк истории, возводит крепость и гонит искусителя, это откровение единого пути. Без него тьма и морок. Вот почему именно слово, именно русскую литературу последовательно убивали в постсоветские годы, выворачивали наизнанку, конструировали новую традицию и классический канон, низводили статус, прошивали чуждыми ценностными ориентирами. Убеждали, что литература - игрушка и лишь заполнение вакуума досуга.
Вот и получилось, что именно в такой оптике безделушки мы и воспринимаем сейчас книгу. Этакая дополнительная опция, на которую можно переключиться, когда пальцы устанут листать рилсы.
Но значимость книги отлично понимают наши оппоненты. Поэтому и продолжают создавать свою инфраструктуру, свое стенобитное орудие и таран. На это не жалеют ни сил, ни ресурсов, четко зная, что целенаправленное и последовательное действие рано или поздно достигнет результата. Не спешат, рассчитывают на долгосрочный эффект, тем более, что в перестройку всё получилось.
Создают свои конвейеры штамповки кривды, выстраивают иерархии, заботятся о продвижении. Работают на перспективу, как и раньше, создают свою среду внутри страны. Взращивают свои кадры, манипулируя соответствующими нарративами, образной системой и идеологемами. Производят накопительный эффект в расчете на то, что всё это, улучшив момент, сметет любую плотину и разольется мутными и гнилыми водами.
Работают на разъединение, отторжение. На размежевание по национальному, религиозному принципу, на расчёсывание травм, на расчленение истории общности. На навязывание комплексов неполноценности и вины. Постепенно восстанавливают ту самую перестроечную камнедробилку и готовятся её вновь запустить.
А что происходит у нас, какая поддержка оказывается рождающемуся нашему слову, нашим смыслам, нашей правде? Лишь напускается риторический туман, чтобы прикрыть вялотекущий и зевотный застой?
Оппоненты понимают. А у нас вновь включили механизмы оптимизации. Особенно в регионах. Идёт впадение в раж запретительства, начинает свирепствовать ханжество, идёт наклеивание на книги странных штампов, что оберегов от неких злых духов и от сглаза. Уже отрыта дубина цензуры, к ней прилаживаются, того и гляди начнут махать из стороны в сторону.
При этом всё ещё размыт и низведен статус писателя. Суверенная литература в разряде самодеятельного. Ей ставят тиражную планку, повязывают странными критериями. Твердят, что должна быть коммерчески успешной, будто эта успешность приходит сама собой. Литератор всё ещё брошен на произвол судьбы. Ему всё время дают понять, что он иждивенец и занимается не тем.
Критерии успешности легитимируют страсть индустрии к штамповке иностранных поделок, где всех забот - покупка авторских прав. Впрочем, за издание могут ещё и заплатить различные фонды и институции, как было массово ранее. Вся эта отлаженная система продвижения чужого работает ещё со времен холодной войны.
Опять же странное ведомственное подчинение, когда литература практически отгорожена от прочей культуры, что оправдано лишь целью заботы о конкретном крупном бизнесе. Год назад было поручение президента, чтобы рассмотреть возможность перевода литературы из ведения Минцифры в Минкульт, о чём давно говорят литераторы, но до сих пор тишина.
Заявленная реформа описывает круг и возвращается к тому от чего уходили. Все разговоры, предложения, инициативы растворяются в пустоте, равнодушии и некомпетентности.
Возникает странный диссонанс: существует запрос, есть знание о необходимости, но в тоже время нет никакой отлаженной системной работы, от литературы попросту отмахиваются ритуальными обещаниями и заверениями, будто в стране нет никакой государственной культурной политики, а только лозунги и трёп.
За годы СВО мы так и не можем прорваться с нашим словом хотя бы к читателям дружественных стран. Робеем с ним идти и к государствам постсоветского пространства.
Вокруг литературы разрастается вакуум глухоты. Такое ощущение, что её до сих пор насильно стреножат и затыкают, следуя заветам постсоветской культурной переделки. В итоге мы всё ещё останемся немы. А значит, беззащитны.
