«Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» из всех произведений Эдгара По – самое большое по объёму, и, как принято считать, самое загадочное. Загадками, коими и вправду отличается этот роман, нешуточно озадачивают исследователей. Не знаю, однако, задавался ли кто-нибудь вопросом, которым намерен задаться я: что представляет из себя само путешествие, внешне имеющее вид морского приключенческого романа. На самом деле – это, скорее всего, путешествие в сердцевину зла, со времени грехопадения таящегося в каждом человеке.
Уже на самых первых главах герой представлен визионером-медиумом, воспринимающим мир в виде плотного сгустка зла и страха. Он отмечает в себе пылкое и болезненное воображение, которое подогревается картинами невероятных страданий и отчаяния. «Я забылся глубоким сном, вернее впал в состояние какого-то оцепенения, хотя всячески противился этому. Какие только бедствия и ужасы не обрушивались на меня. То какие-то демоны свирепого обличья душили меня огромными подушками. То громадные змеи заключали меня в свои объятия, впиваясь в лицо своими зловеще поблескивающими глазами. То передо мною возникали бескрайние, пугающие своей безжизненностью пустыни. Бесконечно, насколько хватало глаз, вздымались гигантские стволы серых голых деревьев. Корнями они уходили в обширные зыбучие болота с густо черной мертвенной отвратительной водой. Казалось, в этих невиданных деревьях было что-то человеческое, и, раскачивая свои костистые ветви, они резкими. Пронзительными голосами, полными нестерпимых мук и безнадежности, взывали к молчаливым водам о милосердии».
Далее видения обретают более персонифицированный характер.
«Затем картина переменилась: я стоял один, обнаженный, посреди жгучих песков Сахары. У самых моих ног распластался на земле свирепый лев (зверь, в святоотеческом учении воплощающий свирепость греха). Внезапно глаза его открылись, и на меня упал бешеный взгляд. Изогнувшись всем туловищем, он вскочил и оскалил свои страшные клыки. В следующее мгновение его кроваво-красный зев исторг рыкание, подобное грому с небесного свода. (Думается, неслучайно и это сравнение как продолжение предыдущего символа). Я стремительно бросился на землю. Задыхаясь от страха, я наконец понял, что очнулся от сна».
Сон является отражением действительности (прием, часто применяемый По). «Нет, мой сон был вовсе не сном, - отмечает повествователь. - У меня на груди тяжело лежали лапы какого-то огромного живого чудовища... я слышал его горячее дыхание на своем лице...его страшные белые клыки сверкали в полумраке. Неизвестный зверь оставался в том же положении, не предпринимая пока попыток растерзать меня, а я лежал под ним совершенно беспомощный и, как мне казалось, умирающий».
Это уже не первое умирание героя, причем тоже соотнесенное со сном, предыдущее было в самом начале, далее последуют еще несколько – и каждое из них будет в той или иной мере содействовать изменению его личности в худшую сторону, а также предшествовать следующему этапу погружения в глубины зла. Поначалу, правда, он этому противится:
«Собрав остатки сил, я почти одними губами помянул Имя Господне и покорился неизбежному. Звук моего голоса, видимо, пробудил у зверя затаенную ярость. Он бросился на меня всей своей тушей; но каково же было мое удивление, когда он тихо, протяжно заскулил и начал лизать мне лицо и руки со всей пылкостью и самыми неожиданными проявлениями привязанности и восторга».
По и здесь верен своей склонности к переводам метафизики в физику и обратно. Таинственный зверь оказывается ньюфаундлендом, проникшим вслед за хозяином в трюм корабля, где он до поры вынужден прятаться от взбунтовавшегося экипажа корабля, но не случайно, думается, носящий имя Тигр и за счёт него сопрягаемый с метафизическим зверем из стихотворения Уильяма Блейка, причем его дальнейшее иррациональное поведение остается без каковых бы то ни было внятных объяснений. «Через некоторое время я услышал у себя под ухом свистящий звук – это был Тигр. Он весь дергался в каком-то крайнем возбуждении, дыхание со свистом вырывалось у него из пасти, зрачки яростно сверкали во тьме. Это повторялось раза три или четыре, пока наконец поведение Тигра не внушило мне такой страх, что я окончательно проснулся. Он лежал у выхода ящика, угрожающе, хотя и негромко рыча и щелкал зубами, как будто его били судороги».
Прерываю цитату, чтобы предложить слушателям следующие соображения: можно, конечно, объяснить странное поведение пса бешенством из-за спёртого воздуха или недостатка воды, что и делает далее его хозяин, но учитывая явный религиозный подтекст, можно предложить другое объяснение: пёс улавливает атмосферу бесовских соблазнов, клубящегося вокруг Пима и под их влиянием впадает в сходное состояние. Каких же именно соблазнов? Тоски, предчувствия различных бедствий, страха смерти и т.п. Отметим также впервые зародившуюся в эти минуты в герое мысль об убийстве, покамест ещё рефлективную. «Мысль о том, чтобы убить его (пса), была нестерпима, и все же мне это казалось абсолютно необходимым для собственной безопасности, - отмечает Пим. - Я отчетливо различал его глаза, устремленные на меня с выражением смертельной враждебности, и каждое мгновение ожидал, что он кинется на меня. В конце концов я не выдержал и решил выйти из ящика во что бы то ни стало; если же Тигр воспрепятствует мне, я буду вынужден покончить с ним».
Пим пребывает в трюме трое суток внутри стоящего у причала корабля, затем – ещё три во время его движения, а далее впадает в странный сон, продолжающийся, опять-таки, три дня и три ночи – и всё это время в обществе сводящего его с ума пса, который вместо того, чтобы пытаться выбраться вместе с хозяином на свет, всеми силами противодействует этому намерению, не выпуская его и сам предпочитая сидеть во тьме, в наглухо задраенном трюме. «Для того, чтобы выбраться наружу, - повествует Пим, - я должен был перешагнуть через него, а он как будто уже разгадал мои намерения: поднялся, опираясь на передние лапы и оскалил белые клыки, которые легко можно было разглядеть во тьме ( появление белого цвета на фоне зла и тьмы По последовательно проводит через весь текст повести, и, как апофеоз темы воспроизводит в финале). Едва я сдвинулся с места, собака с громким рычанием кинулась вперед, чтобы вцепиться мне в горло. Всем весом своего тела она ударила мне в правое плечо, я опрокинулся на левый бок (можете смеяться надо мной, но я уверен, что стремительная смена правого на левое, учитывая аналитический педантизм По в отборе деталей, который ни одного слова в простоте не скажет, здесь тоже не случайна), и разъяренное животное перескочило через меня. Пес навалился на меня, - и через несколько секунд я буду в его власти. Отчаяние придало мне энергии, и, собрав последние силы, я скинул с себя собаку и поднялся на ноги».
Как я уже упоминал, поначалу Пим ещё обращается за помощью ко Спасителю, возносит он к Нему молитвы и в за спасение от неминуемой гибели после кораблекрушении, но далее ему уже не до них. Сразу же после выхода из трюма он с целью подавления бунта участвует в кровавой резне на палубе, после которой на судне остается всего лишь четыре уцелевших после нее человека, а перед этим подвергается довольно страной инициации, во время которой ему приходиться выступать в роли мертвеца. Далее сходные инициации повторяются ещё несколько раз, способствуя постепенному перерождению его личности. Момент смерти друга вкупе с предшествующей сценой участия в акте каннибализма знаменует окончательное отслоение Пима от себя прошлого.
До этого повествование было выдержано более или менее в реалистичных тонах, хотя с вкраплениями привычного для По мистицизма, а состояние повествователя - действиями в границах христианской нравственности, воспоминание о которой продолжает сохранятся в нём при разговоре с товарищем по несчастью, высказавшим мысль о съедении одного из спасшихся после кораблекрушения. «Не раз и не два я уже задумывался нал тем, - отмечает повествователь, - что мы, возможно, дойдем до последней черты, и про себя решил принять любую смерть, при любых обстоятельствах, но не соглашаться на это. Мою решимость ни в коей мере не колебал голод, причинявший мне страшные муки. Ни Петерс, ни Август не слышали Паркера, поэтому я поспешил отвести его в сторону и, мысленно попросив у Бога придать мне силы, принялся умолять во имя всего, что для него свято, отказаться от чудовищного замысла, убеждая, приводя всевозможнейшие, как того требовали обстоятельства, аргументы, выбросить это из головы и ничего не говорить двум другим нашим товарищам».
Однако, как оказывается далее, и два упомянутые товарища вполне разделяют высказанное мнение, которому, в целях сохранения собственной жизни, вынужден подчиниться герой – вначале формально, но затем, по его замечанию, «самообладание, которым я только и держался, вдруг рассеялось, как дым на ветру, оставив меня беспомощной, жалкой жертвой собственного малодушия». Вследствие, следовало бы добавить, забвения Бога: отсылок к Нему теперь нет ни в речи героя, ни в его рассуждениях, ни в поступках. Предшествующее этому отпаду прошение Бога о даровании сил – последнее и Пим становится участником кровавой трапезы: «Немного утолив мучительную жажду кровью жертвы, мы с обоюдного согласия четвертовали ее, руки, ноги и голову вместе с внутренностями выбросили в море, а остальное с жадностью ели кусок за куском на протяжении четырех дней».
Эти действия предшествуют страстному молению к мертвецам, находившимся на палубе корабля, проплывающего мимо острова, где нашли приют спасшиеся.«Мы взывали к мертвым о помощи. Да, в тот мучительный момент мы умоляли эти безмолвные страшные фигуры, умоляли долго и громко остаться с нами, не покидать нас на произвол судьбы, которая превратит нас в таковых же, как они, принять нас в свой страшный круг. Горестное крушение наших надежд повергло нас в форменное безумие, мы неистовствовали от страха и отчаянья».
После этого сюжет делает резкий крен в сторону мистики, начало его отмечено рядом значимых деталей, среди которых вода, протухшая в кувшине и превратившаяся затем в густую студенистую массу, кишащую червями, рвота и гниение друга Пима. «На труп нельзя было смотреть без содрогания, - отмечает Пим, - он так разложился, что когда Петерс попытался приподнять его, то в руках у него осталась отломившаяся нога. Когда эта гниющая масса соскользнула с палубы в воду, в фосфорическом мерцании, которым она была окружена, мы увидели семь или восемь гигантских акул – они терзали свою жертву, и стук их зубов разносился, должно быть, на целую милю. При этих звуках мы съежились от неописуемого ужаса».
Ужас временно пропадает после спасения Пима и его товарища шхуной, следующей из Ливерпуля в Ост-Индию, на борту которой они осуществляют путешествие в довольно необычном направлении - к Южному Полюсу. Нельзя не отметить характерной оговорки повествователя, касающейся его тогдашнего внутреннего состояния: «Я не могу в полной мере осознать бедствия, которые я перенёс после кораблекрушения. Я помню цепь событий, но никак не чувства, владевшие мною тогда». Т.е. – в нём начисто исчезает способность к нравственной оценке происшедшего вследствие усугубляющегося бесчувствия.
Всё дальнейшее путешествие отражено в сухом и даже занудном перечислением его обстоятельств в дневнике героя. Так продолжается до высадке на одном из островов и знакомства с туземцами, после которой в повествование снова начинают вкрапляться странные, сюрреалистические детали. Туземцы, с которыми встречаются герои в своем продвижении к Антарктиде, как-то внезапно ставшей их основной целью, совершенно не переносят предметов, окрашенных в белый цвет, а также вида зеркал. Пленённому Пимом и его спутником туземцу, который сопровождает их в плавании к Южному Полюсу «белая материя вселяла невероятный страх. Он не только боялся взять ее в руки, но даже приблизиться к ней, а когда мы хотели заставить его силой, он задрожал с головы до ног и завопил: «Текели-ли!». Очевидно, белизна, как и зеркал в сознании дикарей отражает категорию пустоты, граничащей с небытием, к которой на протяжении всего романа стремится повествователь (погрузиться в бездну — неба или ада, всё равно. В сердце неведомого, чтобы найти новое) , поэтому они так ее боятся.
В последней трети повести, после полного истребления туземцами экипажа, движение к сердцевине мирового зла уже не скрывается. Детали бытового мира, которые растворяются в зловещем белом тумане, всё больше сгущающемся, в совокупности должны символизировать агонию или даже конец мира, в конце возникает гигантская белая фигура, долженствующая знаменовать некое преображение. Вопрос – насколько готово к такому преображению сознание героя.
Вообще-то движение к центру зла происходит по той же самой схеме, что движение к Богу в рассказе «Приближение к Альмутасиму» Хорхе Луиса Борхеса, одним из любимых произведений которого была повесть о Пиме. Напомню содержание рассказа.
«Некий человек, неверующий и сбежавший с родины студент, попадает в общество людей самого низкого пошиба и приспосабливается к ним в своеобразном состязании в подлости. Внезапно – с мистическим ужасом Робинзона, видящего след человеческой ноги на песке, - он замечает какое-то смягчение подлости: нежность, восхищение, молчание одного из окружающих его подонков. Как будто в наш разговор вмешался собеседник с более сложным сознанием».
Всё перечисленное Борхесом присутствует и в повести По, но здесь, напротив, мистическое движение происходит в обратную сторону и по мере продвижения к цели концентрация зла увеличивается. Возвращаемся к Борхесу:
«Студент понимает, что негодяй, с ним разговаривающий, не способен на такой внезапный взлет; отсюда он заключает, что в том отразился дух какого-то друга или друга друга. Размышляя над этим вопросом, студент приходит к мистическому убеждению: «Где-то на земле есть человек, от которого этот свет исходит; где-то на земле есть человек, тождественный этому свету». И студент решает посвятить свою жизнь поискам его.
Общее направление сюжета уже просматривается: ненасытные поиски души по слабым отблескам, которые она оставила в других людях: вначале легкий свет улыбки или слова; в конце – разнообразное и яркое свечение разума, воображения и добра.
По мере того, как расспрашиваемые люди оказываются все более близко знавшими Альмутасима доля его божественности все увеличивается, но ясно, что это лишь отражения. Здесь применима математическая формулировка: насыщенный событиями роман Бахадура (это, напоминаю на всякий случай, индус, которому Борхес приписывает авторство пересказываемого романа) – это восходящая прогрессия, конечный член которой и есть явленный в предчувствии человек по имени Альмутасим».
«Альмутасим – это символ Бога, а этапы пути героя – это в какой-то мере ступени, пройденные душой в мистическом восхождении».
Борхесовский метафизический сюжет имеет немало общего со скрытым сюжетом По, где образу зла тоже сопутствуют пускай и весьма нечеткие, нефиксированные, но вполне ощутимые приметы. При том, если верить По, абсолютное воплощения зла не имеет не только облика, но и какой-либо чётко очерченной формы. Зато есть, как у борхесовского Абсолюта, его внешние проявления в мире, есть ощущение внутреннего его присутствия в нем, а само оно имеет почти совершенную определенность, которую трудно перенести даже абсолютным носителям зла. Им легче переносить вид черноты, абсолютного мрака, нежели эту бекрайнюю молочную белизну, ничего и ничто собой не выражающую, кроме самой себя. Вспомним, что Моби Дик Мелвила тоже белого цвета. Впрочем, у По зло не белое, скорее – бесцветное.
Погружение Пима в его глубины происходит в начале как раз на уровне внешних, так сказать форм (о том, затрагиваются ли внутренние, ничего не говориться, во всяком случае). Каннибализм, которому ему пришлось предаться в середине испытаний, находиться где-то посередине этой линии, зверские действия матросов, в среде которой происходит первое плаванье – в самом начале, туземцы, поклоняющиеся тьме, не имеющие вообще никаких нравственных тормозов – в конце. Но и тьма, как оказывается далее – это не предел и не сердцевина зла, ибо далее – и это едва ли не самое глубокое прозрение По – зло безличное, не имеющее формы, вида и даже цвета (отметим, однако, увеличение температуры воды от кипятка до потенциально непредставимых температурных форм как некое отражения температуры ада по мере приближения к отверстиям, ведущим в пространство полой земли) .
Вплоть до середины путешествия проблески добра ещё обнаруживаются даже в самых отъявленных злодеях, из которых почти сплошь состоит команда корабля. Отъявленным злодеем представлен всего лишь один из них – чернокожий кок, который, по автору, во всех отношениях был сущим дьяволом (здесь в По явственно сказался уроженец Южных Штатов, но несомненно также, что это ещё одно звено в символике белого и чёрного цветов, каковой пронизан весь роман). Смутное ощущение этих проблесков позволяет Пиму стать на сторону противников кока. Более того – руководствуясь этим ощущением один из приверженцев кока, метис, в котором, кстати, бесовское тоже выделено автором в особую статью, становиться спутником Пима во время двух последующих путешествий, а после смерти его друга Августа – единственным близким ему человеком. Со временем они даже меняются свойствами: по мере того, как Пим утрачивает присущие ему поначалу черты тайного знания того, что таится под поверхностью бытовых явлений, это понимание постепенно переходит к его спутнику-метису: вначале частично, а потом, как можно догадаться, полностью. И, наконец, полное воплощение зла без каких-либо проблесков – туземцы на острове, где находит смерть вся команда, за исключением метиса Петерса и Пима. Туземцы, по словам последнего, оказались самыми жестокими, коварными и кровожадными, какие когда-либо оскверняли лик нашей планеты.
Дальше в постижении зла, казалось бы, идти, как говориться, некуда. Земной шар раскололся и настал конец света – так кажется Пиму при уничтожении команды завалом, устроенном дикарями – «гигантской, в миллион тонн, беспорядочной массой из земли и камня. Кромешный мрак, невозможность вдохнуть полной грудью, удушающие запахи сырой земли в совокупности со страшным сознанием, что находишься за гранью всякой надежды, что ты мертвец, засыпанный в отведенной тебе могиле, - всё это вселяет в душу такую жуть, какую не вынести, не постичь умом».
Это уже второе погребение героя заживо. Третье ему предстоит испытать в финале, хотя формально оно остаётся за пределами текста. Пока же герои обследуют шахты, имеющие общий вход, но не имеющие выхода, со странными знаками, высеченными на одной из стен, пронизывающие остров на какой-то немыслимой глубине. Один из них изображает человека, стоящего с протянутой рукой, остальные напоминают буквы. Ещё один эпизод – спуск в пропасть – уже впрямую со спуском в разверзшиеся адские бездны. «При мысли о бездне, разверзшейся под ногами, - отмечает Пим, - и ненадежных ступенях и клиньях из мягкого мыльного камня, которые служили единственной мне опорой, воображение мое разыгралось необыкновенно». Эти регулярные игры воображения заставляют предполагать, что, быть может, и весь сюжет романа есть не что иное, как плод этого воображения; точнее – череда видений, отражающих состояние героя, мысли которого в данном случае перекликаются со сходными мыслями героя рассказа По «Бес противоречия», безвозвратно предавшего себя во власть зла. «Наконец настал тот момент, столь опасный в подобных случаях, когда мы заранее как бы переживаем ощущении, испытываемые при падении, и ясно представляем себе головокружение и пустоту в животе, и последнее отчаянное усилие, и потемнение в глазах, и, наконец, острое сожаление, что все кончено и ты стремительно летишь вниз головой. Мои фантазии, достигнув критической точки, начали создавать свою собственную реальность, и все воображаемые страхи действительно обступили меня со всех сторон. В ушах у меня звенело, и я подумал: «Это по мне звонит колокол». Теперь мной овладело неудержимое желание посмотреть вниз (что может быть воспринято, добавлю от себя, как искушение прежде времени заглянуть в глубину зла, чтобы увидеть все бездны, таящиеся там). Я не мог, не хотел смотреть больше на стену и с каким-то безумным неизъяснимым чувством, в котором смешался ужас и облегчение, устремил взгляд в пропасть. Тут же мои пальцы вцепились в клин, и в сознании, как тень, промелькнула едва ощутимая надежда на спасение, но в то же мгновение всю душу мою наполнило желание упасть – даже не желание, а неопреодолимая жажда, влечение, страсть. Я разжал пальцы, отвернулся от стены и, раскачиваясь, замер на секунду. Потом сразу помутилось в голове, в ушах раздался резкий, нечеловеческий голос, подо мной возникла страшная призрачная фигура, и, тяжело вздохнув, я с замирающим сердцем обрушился прямо к ней в руки».
Фигура оказывается Петерсом, но воспринимается она Пимом не человеческой, а искушающим дьяволом, отсюда и определение относительно её: страшная и призрачная. Хотя, как читатель убеждается далее, – она выступает скорее как ангел –хранитель. Ободряющим и спасающим ангелом он и описывается далее – еще один пример совмещения По биполярных начал, столь частых в его романе. «Я потерял сознание, но Петерс поймал меня. Он следил за мной со дна пропасти и, понимая, что я пал духом, всячески старался приободрить меня, хотя состояние мое было таково, что я не различал его слов и вообще ничего не слышал. Видя, что я вот-вот сорвусь, он поспешил подняться мне на помощь и подоспел вовремя. Если бы я обрушился всем своим весом, веревка наверняка бы лопнула, и я бы полетел в бездну, но он сумел подхватить меня и осторожно спустил на полную ее длину, так что я без чувств повис над пропастью (так же, как оба они зависнут над пропастью в финале – и тогда зависнет, зафиксируется в этой точке и время, и сюжет. Не является ли описываемое падение со спасением в последнюю минуту прообразом финального падения в бездну – быть может даже в вовремя подставленные руки адского посланца, воплощением которого может предстать таинственная белая фигура с белым, т.е. – никаким – лицом, перед встречей с которой герои впадают в состояние нечеловеческого равнодушия, которое может быть объяснимо уже посекундно обретающимся ощущением новой метафизической реальности при оставленной позади прежней, земной.
Читаем:
«Течение несет нас все так же к югу. Мы должны были, казалось, встревожиться, но у Петерса на лице не отражалось ни малейшего беспокойства, хотя по временам выражение его было какое-то загадочное». Состояние более чем странное. Точно такое же - у повествователя. «Я чувствовал, - признается он, - некоторую скованность, душевную и физическую оцепенелость». В таком состоянии осуществляется последнее плавание героев по морю в сердцевину Южного полюса на украденной у туземцев лодке – путешествие, в определенном смысле предсказанное загадочными знаками, высеченными в подземных коридорах в глубинах острова.
Учтем, что единственного, абсолютного истолкования того, что описано в повести, нет и быть не может. Сошлюсь на По, точнее, на ещё одного его персонажа, но уже из другого произведения. «Душой моей владеет новое чувство, имени которого я не знаю, - признается герой-повествователь «Рукописи, найденной в бутылке», - ощущение, не поддающееся анализу, ибо для него нет объяснений в уроках былого, и даже само грядущее, боюсь, не подберет мне к нему ключа. Для человека моего склада последнее соображение убийственно. Никогда – я это знаю твердо – никогда я не смогу точно истолковать происшедшее. Однако нет ничего удивительного в том, что мое истолкование будет неопределенным – ведь оно обращено на предметы абсолютно неизведанные. Дух мой обогатился каким-то новым знанием, проник в некую новую субстанцию».
Последнее плавания Пима происходит в пространстве, призрачно колеблющимся между белым и черным в полном соответствии с виденными раннее подземными указателями:
«Тонкая белая пыль в огромном количестве осыпает нас сверху. Пары на южном горизонте чудовищно вздыбились и приобрели более или менее отчетливую форму. Не знаю, с чем сравнить их, иначе как с гигантским водопадом, бесшумно низвергающимся с какого-то утеса, бесконечно уходящего в высоту. Весь южный горизонт застлан этой необозримой пеленой. Оттуда не доноситься ни звука.
Над нами нависает страшный мрак, но из молочно-белых глубин океана поднялось яркое сияние и распространилось вдоль бортов лодки. Нас засыпает дождем из белой пыли, которая, однако, тает, едва коснувшись воды. Верхняя часть пелены пропадает в туманной вышине. Мы приближаемся к ней с чудовищной скоростью».
Далее - фрагмент, подтверждающий мои соображения насчет теней умерших, выходящих из полости земли, куда вскоре предстоит попасть рассказчику: «Временами пелена ненадолго разрывается, и тогда из этих зияющих разрывов, за которыми теснятся какие-то мимолетные смутные образы, вырываются могучие бесшумные струи воздуха, вздымая по пути мощные сверкающие валы».
И, наконец:
«Тьма сгустилась настолько, что мы различаем друг друга только благодаря отражаемому водой свечению белой пелены, вздымающейся перед нами. Оттуда несутся огромные мертвенно-белые птицы и с неизбежным, как рок, криком «текели-ли» исчезают вдали. Услышав их, Ну-Ну шевельнулся на дне лодки и испустил дух. Мы мчимся прямо в обволакивающую мир белизну, перед нами разверзается бездна, будто приглашая нас в свои объятия. И в этот момент нам преграждает путь поднявшаяся из моря высокая, гораздо выше любого обитателя нашей планеты, человеческая фигура в белом саване.
И кожа её белее белого».
Это описание можно понять и так, что падения в разверзшуюся бездну так и не происходит. А что же происходит? Происходит задержание на некой непостижимой границе, сопровождаемое муками ожидания того, что должно произойти далее. Сравним с фразой «Рукописи, найденной в бутылке», тоже посвященной путешествию к Южному полюсу в компании то ли живых, то ли призрачных людей: «очевидно, мы обречены пребывать на краю вечности, но так никогда и не рухнуть в бездну».
Описано и то, что предваряет эту бездну: четыре полых отверстия, одному из которых суждено втянуть внутрь себя лодку с потерявшими ощущения времени и пространства людьми, воду, потерявшую прозрачность и обретшую цвет и густоту молока, дошедшего до стадии запредельного градуса кипения, зловещие крики странных призрачных птиц, ассоциируемых с не находящими покоя под землей душами, а хлопья странной белой золы, выбрасываемой на поверхность моря из подземных глубин, должны дать понятие о полной аннигиляции чего бы то ни было. Точно таким же движением к адовой полости, обозначенного поначалу нейтральным термином Юг, прямо отмечен финал «Рукописи, найденной в бутылке», где это движение обозначено очень недвусмысленно,
Вообще, предчувствие запредельной реальности выражено в «Рукописи..» в сравнении с «Пимом…» с гораздо большей последовательностью в описаниях, из которых я привел лишь незначительную часть. Вот ещё одно, отображающее постепенное отдаление повествователя от реального мира и приближение к миру метафизическому – с приметами, некогда свойственные первому: «В непосредственной близости от корабля царит непроглядный мрак вечной ночи и хаос безпенных волн, но примерно в одной лиге по обе стороны от нас виднеются там и сям смутные силуэты огромных ледяных глыб, которые, словно бастионы мирозданья, возносят в пустое безотрадное небо необозримые вершины.
Как я думал, корабль попал в течение, если это наименование может дать хоть какое-то понятие о бешенном потоке, который с неистовым ревом прорываясь сквозь белое ледяное ущелье, стремительно катиться к югу.
Постигнуть весь ужас моих ощущений, пожалуй, совершенно невозможно, однако страстное желание проникнуть в тайны этого чудовищного края превосходит даже мое отчаяние и способно примирить меня с самым ужасным концом». То же в «Пиме…»: «Мы, без сомнения, быстро приближаемся к какому-то ошеломляющему открытию, к разгадке некой тайны, которой ни с кем не сможем поделиться, ибо заплатим за нее своей жизнью». Приведу еще проясняющую, как мне кажется, происходящее фразу «Рукописи, найденной в бутылке»: «мне кажется, что лучи моей судьбы начинают собираться в фокус», а также её финал, имеющий вид добавленного мнимым издателем дополнений к основному тексту: «Рукопись, найденная в бутылке», была впервые опубликована в 1831 году, и лишь много лет спустя я познакомился с картами Меркатора, на которых океан представлен в виде четырех потоков, устремляющихся в северный Полярный залив, где его должны поглотить недра земли, тогда как самый полюс представлен в виде черной скалы, вздымающейся на огромную высоту».
И, в конец, кое-какое добавление к этому фрагменту от себя. В богослужебных христианских текстах душа человека уподобляется взбаламученному либо суетному морю. У По предполагается, что это море вместе со скитающимися по его поверхности человеческими душами должны поглотить недра полой земли. Полюс же, в финале «Рукописи…» в виде огромной черной скалы вздымающейся на огромную высоту, учитывая взаимозаменяемую символику белого и чёрного, вполне может быть уподоблен белому ангелу, появляющемуся на последней странице романа, посвящённого приключениям Артура Гордона Пима. Кто этот ангел? Наверняка ангел-истребитель, открывающий героям все глубины зла, жившие в них, и дальше – путь в подразумеваемый По ад.
Сюжет можно трактовать и гораздо проще. Не было никакого путешествия к Антарктиде. Во время обвала на острове Пим погиб. Возможно, он погиб ещё раньше, задохнувшись в трюме корабля. Весь дальнейший текст – лишь сплетение в гаснущем сознании умирающего отголосков отражений яви и предсмертного сна, предварительным отражением которых можно считать описание странного потока с взаимодействующими в его глубине разрозненными и разобщенными элементами. «Она (вода) отнюдь не была бесцветна, но и не имела какого-то определенного цвета; она переливалась в движении всеми возможными оттенками пурпура, как переливаются тона у шелка. Набрав в посудину воды и дав ей хорошенько отстояться, мы заметили, что вся она расслаивается на множество отчетливо различимых струящихся прожилок, причем у каждой был свой определенный оттенок, что они не смешивались и что сила сцепления частиц в той или иной прожилке несомненно больше, чем между отдельными струями. Мы провели ножом поперек струй, и они немедленно сомкнулись, как это бывает с обыкновенной водой, а когда вытащили лезвие, никаких следов не осталось, если же аккуратно провести ножом между двумя прожилками, то они лишь отделяются друг от друга, и лишь спустя некоторое время сила сцепления сливала их вместе. Это явление было первым звеном в длинной цепи кажущихся чудес, которые волею судеб окружали меня в течении длительного времени».
