Накануне Победы

1945 год. Дневниковые записи конца Второй мировой войны, сделанные рядовым первой роты второго батальона 1107-го ордена Александра Невского и Богдана Хмельницкого II степени.

4 февраля 1945 г.

Уже не писал с 15 января, хотя материала было более чем достаточно. Остановились в маленькой деревушке в двенадцати километрах от немецкой границы, в районе города Шнейдемю-ле. В маленькой кухоньке пять человек — остаток от отделения. Местность пересечена холмами, маленькими лесочками. Ни единого клочка необработанной земли. Снега нет, только редкие белые пятна его остались еще в ложбинках, ярко выделяясь на зелени озими. Воздух свеж. Земля немного подморожена, сухо. Вчера был совсем весенний день. Ярко светило солнце, белые рваные облака на ярко-синем небе. Снег тает, шумно, бурливо бегут ручьи, размывая дороги, заливая луга. Теплый душистый ветер тревожит. Там, далеко, в Азии, наверное, тоже тепло, даже еще теплее. Там же она, моя родная. Что с ней? Каждый день спрашиваю: нет ли писем, но нет и нет. Решил, пока еще не стерлось в памяти, записать весь путь. Писем к Фаинке не писал давно, так как неизвестно, какова будет моя дальнейшая судьба.

Я прибыл под Варшаву 14 января, в селение Марки. До Варшавы 7 км. Там фронт. Ни на минуту не смолкает глухой гул артиллерийских выстрелов и разрывов немецких снарядов. Идет артподготовка. Готовится прорыв. Все уверены, что нам придется участвовать во взятии Варшавы. Я добровольно записался в разведку. Прошел мандатную комиссию. Узнали, что я знаком с немецким языком. Взяли с радостью, но предупредили, что работа опасная, связана с большим риском. Мне безразлично. Я должен завоевать себе право на жизнь.

Местность пересечена холмами, маленькими лесочками. Ни единого клочка необработанной земли. Снега нет, только ре­дкие белые пятна его остались еще в ложбинках, ярко выделяясь на зелени озими. Воздух свеж. Земля немного подморожена, сухо. Вчера был совсем весенний день. Ярко светило солнце, белые рваные облака на ярко-синем небе. Снег тает, шумно, бурливо бегут ручьи, размывая дороги, заливая луга. Теплый душистый ветер тревожит. Там, далеко, в Азии, наверное, тоже тепло, даже еще теплее. Там же она, моя родная. Что с ней? Каждый день спрашиваю: нет ли писем, но нет и нет. Решил, пока еще не стерлось в памяти, записать весь путь. Писем к Фаинке не писал давно, так как неизвестно, какова будет моя дальнейшая судьба.

Я прибыл под Варшаву 14 января, в селение Марки. До Варшавы 7 км. Там фронт. Ни на минуту не смолкает глухой гул артиллерийских выстрелов и разрывов немецких снарядов. Идет артподготовка. Готовится прорыв. Все уверены, что нам придет[…] разведку. Прошел мандатную комиссию. Узнали, что я знаком с немецким языком. Взяли с радостью, но предупредили, что работа опасная, связана с большим риском. Мне безразлично. Я должен завоевать себе право на жизнь.

Вышли на широкое шоссе на Варшаву. По шоссе двигаются непрерывной цепью автомашины и повозки, люди и лошади, велосипедисты и пешие беженцы, возвращающиеся в Варшаву. По сторонам дороги — полуразрушенные и совсем разрушен­ные дома, сломанные деревья, вспаханная воронками земля — остатки боев.

21 утром в 5 часов двинулись дальше. Темно. Идем, спотыка­ясь. Обгоняют автомашины, освещая нашу колонну и отбрасывая длинные движущиеся тени куда-то в сторону от дороги. Начало светать, стало видно окрестности — те же серые и черные разрушенные и сгоревшие дома, пустые снарядные гильзы по обочинам дороги и рядом детские коляски, брошенные перевернутые повозки.

Наконец, вот она переправа — мост на понтонах. Висла замерзла не вся — посередине проходит темная зеленая полоса воды. Вот она Висла.

Переправились. Четыре дня назад здесь были немцы. Нарыты окопы, валяются рассыпанные патроны, пулеметные ленты. До­рога проходит среди огромных минных попей, огороженных колючей проволокой с немецкими надписями «Минен!»

Вновь вышли на шоссе. Совсем другая картина, нежели на восточном берегу. Движения нет. Пусто. Безлюдно. Безмолвные таблицы, надписи и стрелки указывают направление. Идем в направлении Модлина. Впереди, в стороне от дороги, увидел три трупа. «Фрицы, фрицы!» Подошли ближе, оказалось, наши солда­ты. Один без головы, вместо головы положена каска, двое перевязаны, вероятно, умерли уже после перевязки. Настроение сразу у всех упало. Прекратились песни и шутки. Все идут, настороженно оглядываясь по сторонам. Вот еще в канаве лежит наш. По обеим сторонам дороги идут минные поля.

Вот, наконец, и фрицы — один лежит на спине, без штанов и белья — кто-то снял. Дальше, на левой стороне дороги, две лошади кверху ногами, со вспученными животами и выкаченны­ми глазами. За ними опять немцы, и все, как один, раздеты. И дальше пошла эта дорога смерти — поломанные автомашины, повозки, орудия, танки, брошенные велосипеды, трупы людей, лошадей.

Начали привыкать, подходить к трупам, разглядывать. И, наконец, до того привыкли, что один солдат даже сел рядом с трупом, положив на него свое оружие и вещи. Как быстро привыкает человек к лицу смерти. А день исключительный: теплый, солнечный. Свернули на проселок, зеленые поля озими, прошлогодняя трава. Легкий теплый ветерок и ласковое синее небо. Не хочется даже опускать глаз долу. Там, в этом бездон­ном океане бирюзового воздуха, витают далекие грезы, пол­узабытые образы, прежние дни. Как далеко они, как далека жизнь от этих кровавых ужасных мест.

5 февраля 1945 г.

Снег по колено, мокрый, тяжелый, липкий. В ботинках хлю­пает вода. Промокли, мокрые ветки сосенок обдают брызгами, идти трудно. Вдруг подняли зайца, за ним две диких серны. Несмотря на запрещение, открыли огонь из пулеметов и авто­матов. Весь лес загудел, затрещал от частых выстрелов. Стре­ляли все, кто куда, просто так, из озорства. Один солдат даже выстреливает марш на автомате. Истратили несколько тысяч патронов. Убили же одну козу, и то одним выстрелом. Коман­дование приказало прекратить проческу леса, и мы, замерзшие, уставшие, промокшие, но взбудораженные стрельбой, быстро пошли на место. Идем, спотыкаясь и падая, проклиная все на свете.

Луна мутнеет над горизонтом. Вокруг темно, серая мгла, видна только спина впереди идущего, и больше ничего. А мы идем, идем и идем... На Запад. В Берлин. Дорога в Берлин — дорога домой, говорят офицеры.

В Накло пробыли двое суток. Немного отдохнули. Я разгова­ривал с поляками по-немецки. Они очень удивляются, спраши­вают, сколько мне лет. Борода и усы сбивают с толку. Интере­суются, есть ли у меня жена, показываю твои фотографии, рассказываю, что ты артистка; все восхищаются тобой. Однаж­ды я их показал в одном доме, и хозяйка сказала: «Добра паненка, як артистка». А я еще не говорил, что ты и есть артистка. У тебя артистическая, изящная внешность, моя далекая Фаинка.

2 февраля вышли из Накло с запасом сахара и сала. Прошли всего 18 км, свернули на ночевку в сторону, не доходя 4-х км до Вирзитца. Поля зеленые, земля размокшая, журчат мутные ручьи. Вечером выпустил боевой листок с карикатурами на немытых и небритых солдат. В походе, на привале, читали, все смеются, глядя на оригиналы и портреты. Двигаемся на Шней-демюле, прошли Вирзитц. Здесь, на перекрестке дорог, огром­ная белая стрела с надписью «На Берлин!» Все вслух читают эту надпись.

6 февраля 1945 г. 12 часов ночи.

Только что вернулся из контрразведки. Меня вызвали уста­новить и наладить там радиоприемник. Приемник немецкий, великолепный с питанием от сети К-95-А Космос. Все наладил, включил — и полились звуки музыки. Париж, Лондон, Берлин, Москва, Киев, Варшава, Рим и масса других станций на шкале. Собрались другие офицеры, пришел сам комбат, гвардии май­ор. Часа три слушали разные станции. Вдруг Москва передала важное сообщение — войска 1-го Украинского фронта маршала Конева форсировали Одер, заняли пять городов, продвинулись на 25 км и расширили плацдарм на 80 км. Послушали последние известия. Какая-то чехословацкая станция передает о совещании высокой тройки. Наше радио ничего не сообщило. Один из офицеров сказал, что война закончится 16 февраля. Все разо­шлись. Пошел к себе. Я сегодня перешел на другую квартиру.

Сообщил ребятам последние новости, все оживились. Через десять минут заступаю на пост. Завтра опять в поход. Интересно, куда пойдем! Хотелось бы уже в Германию. Польша начинает надоедать.

10 февраля 1945 г.

Сегодня чудесный весенний день. Можно ходить в одной рубашке. Артстрельба и бомбардировка окруженной в районе Шнейдемюле группировки немцев продолжаются. Сегодня с утра писал лозунги на стенах домов белой и синей краской, одновременно начертил всюду Фаинкин знак. Надоело писать, пошел кататься на велосипеде. Потом пошел шарить по домам и чердакам, нашел себе краски. Вчера вернулась часть наших бойцов, ушедших еще из Накпо. Вернулись, набрав множество всякой дряни: платочков, салфеток, карандашей, бритв, колец, браслетов, дамских театральных биноклей, велосипедов и мно­жество другого барахла. Поодевали на себя пиджаки. Смех. Привели с собой около десятка лошадей, два мотоцикла. Всего — более чем достаточно. Все, чего душа пожелает: свинина, птица, молоко, мед, сахар, варенье и т. п. в любом количестве.

Мимо по дороге непрерывно гонят скот тысячами голов. Крики, мычание, хрюканье. Все немки мобилизованы на уборку дворов, домов. Уже свыклись с ними, живем мирно под одной крышей. Газет московских нет. Известия извне получаем обрывками. Сегодня сообщили о совещании высокой тройки: где-то в чер­номорском порту.

12 часов ночи. 10 на 11 февраля. Только что вернулся с поста. Идет дождь, мелкий, нудный, бесконечный. Промокли ботинки, ноги замерзли, все время летают самолеты. Гул бомбардировки и обстрела усилился, как видно, фронт приблизился, так как слышны пулеметные очереди. Сегодня отправляют уже вторую партию на передовую. Сейчас только что пришел товарищ попрощаться. У нас от взвода осталось три человека вместе с сержантом.

13 февраля 1945 г.

Германия полыхает. Горят города, горят деревни. Вошли в Тютц — сплошное море огня, трещат и рушатся немецкие традиции. Гибнет созданный веками семейный уклад. На пожа­рищах греется русский солдат, солдат-мститель... Колесо фор­туны повернулось. Германия полыхает, Германия рушится. Шли без отдыха целую ночь и полдня. Уже не спим вторые сутки. Кошмарная ночь. Иду, глаза слипаются, сознание мутнеет, засыпаю на ходу и удаляюсь куда-то в сторону. Малейшая остановка — уже все спят стоя. Команды «марш вперед!» никто не слышит. Просыпаются, когда толкнут в спину, глаза, как склеенные, сплю на ходу, вижу хорошие цветные сны. Ноги шагают сами собой. Вода хлюпает, ночь черная и пожарища кругом по горизонту. Ломит плечи, ноют ноги, за спиной — точно сто пудов, патроны тянут. Наконец пришли. Среди леса — дом лесника. Уже занят. Разместились на сеновале, даже посу­шиться негде. Через четыре часа опять поход. Нам приказ: выйти на Одер.

Дорогой, когда уже совсем невмоготу было идти, достал твои фотографии. Взглянул, стало легче, светлее. Для тебя я ее вынесу.

17 февраля 1945 г. Господский двор.

Поход, назначенный на 15, отменили. Дошли до г. Розенталь. Там остановились. Наутро меня вызвали и назначили связным […] батальона в штаб полка. Опять не везет, меня кто-то, как нарочно, затыкает на безопасные места.

Прибыл в штаб полка. Теперь нахожусь постоянно при штабе как офицер связи. В новом помещении — дружные ребята, немного инертные, не предприимчивые. Я сразу же разыскал вина, настоящего, французского, достали около пуда меду. Дом богатый, всего полно. Ночь дежурил, ходил по дому, искал немца-шофера. Населения много, больше женщины, также дети, старики. Утром вышли в поход. Прошли 6 км до господского дома. Дом огромный, в два этажа. Тут же спиртовой завод. Спирту масса. Все управление полка поместилось в одном доме. Дом старинный — помещичий. Потянуло стариной — на стенах комнат висят портреты предков в золоченых рамах, картины старых мастеров, буфеты полны сервизов севрского фарфора, венецианского хрусталя, статуэток, бесчисленное ко­личество фамильного столового серебра, мягкая бархатная мебель, ковры, паркет, прекрасное пианино. Внизу подвалы. В них — сундуки с постельным бельем, скатертями, салфетками — кружевными, вышитыми и др. Тут же спрятано столовое серебро — все предметы исчисляются сотнями. У всех разбе­жались глаза — ломают сундуки, гардеробы, буфеты, вывали­вают костюмы, белье, трещит и ломается изящная инкрустиро­ванная французская мебель, звенит венецианский хрусталь, разлетается на тысячи осколков по паркету. В несколько минут все переворочено — кромешный ад. Я разыскал пять банок различного варенья, вина, ликеров. Пьем из драгоценных бока­лов, кушаем со старинного фарфора. Потом все это бросается, несется новое, опять бросается и так далее. Переодеваются в чистое белье. Потом начали жарить, варить кур, гусей, индюшек. Пьют спирт. Прекрасный музейный дом, прекрасная биб­лиотека, мебель, портьеры, ковры — все рушится, рвется, пачкается. Разруха, разруха и еще раз разруха. Война.

Меня вначале заразил общий азарт трофейщины. Я нашел массу бриллиантов, украшений для Фаинки, нашел прекрасные шелковые и тонкие шерстяные носки, пар дест, великолепные кожаные желтые перчатки на меху и массу всякой дряни. Потом поборол себя — все выбросил. Перчатки отдам комдиву, генерал-майору, носки раздал офицерам. Нашел ко­робку с немецкими орденами, сдал их в политуправление, воспользовался только вареньями и взял еще маленькую кни­жечку для фотографий Фаинки. В доме масса семейных фото­альбомов, есть даже дагерротипы.

Приучил себя на все смотреть с равнодушием и безразличи­ем. Я не возьму ничего. Если останусь жив, будут на месте руки, ноги, голова, я все себе сам сотворю.

Сейчас вышел на улицу, ночь лунная, прохладно, воздух свеж. Немного отдохнул от стука вилок, ножей, звона тарелок, от пьяных речей и дымного мутного воздуха сигар и сигарет, от жареного и вареного. Где-то внизу звучит аккордеон. Отошел дальше от дома. Тихо, но и здесь также неспокойно — вдали урчит артиллерия, глухо гудят самолеты, видны вспышки. Там нет отдыха — в этой грохочущей и плюющейся огнем мясорубке.

8 марта 1945 г.

Два дня выпало из записей. Двое суток непрерывного боя, двое суток под непрерывным огнем противника. Наступали, зарывались, опять наступали, опять зарывались. Кончался день, приходила ночь, ночь сменялась днем, день — опять ночью. Враг не сдается и жестоко сопротивляется. Раненые, убитые, стоны, крики боли. Разбросанные руки, ноги, внутренности, куски окровавленных ребер и уткнувшиеся в землю безмолвные фи­гуры солдат. Атаки не удались. Я все время на передовой, меня щадит твое счастье, родная. Налетели вражеские самолеты, бомбили, обстреливали. Щелкали разрывные пули. Немец, ка­жется, употребляет только разрывные. Сыпал снег. Холодно. Ночью сверкают трассирующие пули, рикошетируя от земли, взвизгивают и взлетают ввысь. Ни зги не видно. Били по одиноч­кам-фрицам из танковых орудий. Не завидую им... Выбили из первой линии укреплений, они ушли в деревеньку Куценков. Командовал сам генерал-майор, командир 67-й бригады. Под­бито два наших танка и один увяз. В ушах непрерывный треск и шум от разрывов, выстрелов. Итак, пришло 8 Марта. Через месяц будет нам два года. Доживу ли? Кто знает. Устал, измучен, опустошен. Все безразлично, никаких надежд. Живу часом. Сейчас написал тебе письмо со стихом.

Задыхаюсь от дыма. Сейчас пишу, сидя в леску за Биновым. Стоим во втором эшелоне. Впереди, на расстоянии километра-попутора идет бой. Треск пулеметов, щелканье разрывных пуль. Разрывы снарядов. Над нашим леском летают немецкие само­леты, обстреливая передний край и наш лес. Трещат верхние ветки. Впереди горит деревня, занятая немцем. Нам дана новая задача — выйти на Одер южнее Штеттина. Сейчас возьму донесение и пойду в штаб полка в Бинов. Иду полем, наблюдаю, как вдали 18 немецких самолетов бомбят какой-то пункт, пики­руют, обстреливают из пулеметов. На нашем участке фронта появился «скрипач», противный скрипящий звук.

10 марта 1945 г.

Получили обращение Маршала Жукова о прекращении убий­ства женщин, стариков, детей, о насилиях групповых и единич­ных, о пьянстве, мародерстве, об учинении пожаров. Вчера немцы устроили такую вещь: установили на передовой рупоры и передавали по радио музыку, агитировали. Сейчас тревожное положение — немцы ведут сильную контратаку.

14 марта 1945 г.

Половина шестого утра, очень темно, сплошная низкая об­лачность, моросит дождь. Немец бьет по окопам из пулеметов и танков, послал на Бинов 8 снарядов.

Вчера, 15 марта 1945 г.

Началось нечто ужасное. Артналет, пятиминутный артналет, будто налетел какой-то оглушительный, страшнейшей силы ура­ган. Землянка осыпается, земля гудит и содрогается, доносится грохот разрывов, будто сыпят гигантский горох на лист железа. Потом началась артподготовка.

Пошли танки. Люди повылезали из землянок, радостно улы­баясь друг другу. Через 45 минут пойдем в атаку. Что творится в стане врага! От Клебова, вероятно, уже ничего не осталось. Это началось серым мартовским утром. Прибыли поляки. Дол­жна работать авиация. Приказ — выйти к Одеру. Выйдем. Рассвело. День обещает быть прекрасным, небо чистое и безоблачное. А впереди, перед нами, растет гигантская мрачная туча, ползет, подвигается к нам. Здесь у нас день, там же ночь. От выстрелов все вибрирует и дрожит, уши заложило. Ветром эту мрачную тучу порохового дыма и пыли сдувает в сторону, на ее месте растет новая и новая. Сейчас должна вступить авиация. В воздух взвились белые ракеты. Наступление началось. Если остался живым хоть один немец, то он не может остаться в своем рассудке — этого не может вынести человек. Первые пленные идут с поднятыми руками, растерянные, обезумевшие. Авиация работает. Немцев завели в окоп, выворачивают карма­ны. Ур есть? Смех. Ведут вторую партию, все без оружия, молодежь, многие в очках. Пленные прибывают и прибывают, многие идут с зажатыми ушами. Некоторые силятся улыбнуться. Танки подошли к Клебову. Задал одному немцу вопрос на ходу: как дела! Он даже подпрыгнул от радости: «О, прима, прима!» Рады, что остались живы.

25 апреля 1945 г.

Дни наступили какие-то безалаберные, сумбурные. В деревне захватил пять немецких солдат, убийство разведчика. Ресторан, продажа лимонада, клад монет, духи французские, итальян­ские, вина Греции, Испании.

Соединились с 1-м Украинским фронтом. Идем на Потсдам, уже в 15-ти км. События развиваются, как в сказке, захватили огромные склады — десятки трехэтажных зданий, полно шоко­ладу, сигар, папирос, вин, шампанского, духов, часов, конфет, сливок, фруктов и еще черт знает чего — все вагонами. Пришли солдаты, зашипело шампанское, полился коньяк, задымились сигары, посыпался шоколад, печенье под ноги, ходили по маслу, меду, плиткам шоколада. Понаехали машины, заиграли найденные губные гармошки, консервы разбросаны по всей территории складов, приехало начальство — кавардак. У всех какие-то лихорадочные взоры, торопливость, нервозность, а открыли всего только два пакгауза, а их еще штук пятнадцать. На груде сигар, печенья, шоколада раскинул руки убитый немецкий солдат, кровь залила все. И смех, и горе. По счастью, сюда приехал письмоносец за шоколадом, привез от тебя два письма от 28 марта и 8 апреля. Ты не можешь представить себе мою радость. Это нужные мне письма, как жаль, что не могу поделиться с тобой шоколадом, конфетами. Я приехал сюда на автомашине. Последние дни все езжу на велосипеде, дороги шикарные, асфальт. Объехал уже весь Берлин вокруг. Противник встречался редко. Вчера наткнулся в одной деревне на немцев, солдат, взял в плен.

Замкнули кольцо вокруг Берлина, масса пленных — немцы, мадьяры. Я немного «под шафе». Немцы взорвали переправу на Потсдам. Получил благодарность за прорыв обороны и наступ­ление на Берлин. Не выходят из головы твои письма. Разъезжаю на велосипедах, уже сменил штук 12, бьет артиллерия, подошло огромное количество танков. Сейчас кто-то двое из наших изнасиловали немку над помещением штаба. Установить виновников не удалось — скотство, безобразие. Расцветает сирень. Все подходят и подходят солдаты. Беседовал с редактором газеты «Вперед за Родину», пишут обо мне как о лучшем агитаторе. Дали тему для газеты «На привале». Жую мятные конфеты, именно жую, — в середине жвачная резина. Вечер. Немец обстреливает наше расположение, мы перед переправой на Потсдам. Я сижу в зале ресторана. Кругом разбросаны стулья, стаканы, рюмки, бутылки. Темнеет. Играет немец-тапер, прекрасно. Странное сочетание — грохот разрывов и нежная мелодия лирического танго. Мимо проносят раненых, окровав­ленных, перевязанных, в разорванном обмундировании.

26 апреля 1945 г.

Немецкие врачи перевязывают и наших, и немецких раненых — всех вместе. Черт знает что творится, не понять ничего.

29 апреля 1945 г.

Дачный ландшафт — это на окраине Потсдама за парком Сан-Суси. Вчера ездил на велосипеде в Борним. На обратном пути заехал в центр Потсдама. Исключительно красивый город: старинные башни, широкие бульвары, садики, триумфальные арки, газоны. Улицы мощены базальтовым камнем. Много на­роду на улицах, ходят по магазинам и складам, собирают продукты, вещи. Уже все свыклись с немцами, да и они нас перестали так безумно бояться.

В городе у них плохо с хлебом, наши солдаты дают хлеб. Линию фронта установить невозможно — стреляют всюду. Война перешла в партизанскую борьбу со стороны немцев. Многие сдаются в плен. Получили благодарность за полное окружение Берлина.

30 апреля 1945 г.

Пошел прогуляться в парк Сан-Суси. Идет бой, накрапывает дождь, пасмурно. Парк роскошный.

4 мая 1945 г.

Мои именины встретил шампанским, овладели казармами. Немного пьян, играет скрипка, а за домом раненные власовцы, валяются трупы — это те, кто сидел, в казармах.

2 мая 1945 г.

Вчера вечером получил твое письмо, родная, это в подарок к моим именинам. Доколотили группировку — военную школу. Взяли в плен свыше 520 чел. Богатые трофеи — склады вина, продуктов, фотоматериалов. Идем дальше на Бранденбург.

3 мая 1945 г.

Вчерашний день прошел каким-то пьяным кошмаром. Ночью бой. Утром поход, пьянка, нападение немецких танков, бегство, опять наступление, пленные, потом опять пьянка с офицерами штаба. Поход по домам: испуганные немки, взламываемые двери. Прорыв 12 немецких танков, кошмарная ночь. Сейчас утро, приходят немцы с белыми флагами — сдаются, часть прорвалась к союзникам. Известие о смерти Гитлера.

11.35 утра. Больше тысячи немцев захватили сейчас в плен. Полковник немецкий командует ими. Длиннейший строй по четыре человека, раненых тут же перевязывают немецкие санитары, попадаются женщины. Большинство пленных с мешками. Разносят воду. По­падаются гражданские. Разговорились. Довольные, многие с подушками. Вся улица занята строем, спрашивают: не журналист ли я? Шагают мимо, понурив головы, грязные, небритые побежден­ные победители мира. Позади всех идут гражданские с белой тряпкой на палке. Комедия. Сейчас приехали на легковой автомашине парламентеры — майор с капитаном — с предложением сдать в плен больше тысячи солдат. Передали условия. Пленные все прибывают и при­бывают колоннами. Ездили на автома­шинах в Берлин, привели оттуда восемь авто с немецкими шоферами, захватили одного генерала. Говорит, что он зачи­тал солдатам: завтра в 12.00 военные действия прекращаются. Не знаю, верно ли? Вся дорога завалена немецкими тру­пами, тут же раненые. Теперь пленные идут без сопровождения. Все наши смеются: вот пошла война!» Захватили аэродром с самолетами — огромные махины.

4 мая 1945 г.

Всю ночь двигались, ехал на автомашине. Шофером был немецкий солдат. Утро. Колонны пленных, вернее, сдающихся в плен прибывают и прибывают. Немцы ходят по всем дорогам и ищут, кому бы сдаться. Никто их не сопровождает. Одни идут из Берлина, другие в Берлин. Вот и сейчас мимо проходит колонна — усталые, голодные, понурили головы. Впереди несут на палке белую тряпку. Тут же и офицеры, и солдаты, идут сами, организованно, молча, даже жалко делается, когда они смотрят голодными глазами в окна домов, их родных домов, где рас­положились мы. Идут озябшие, небритые, никому не нужные, и сдаются, а брать — никто не берет. Наши солдаты проходят мимо. За последние дни и солдаты, и офицеры набрали по 10—15 пар часов. Немцы уже знают — приходят сдаваться и сразу же вынимают часы. И смех, и горе. Я не взял ни одних часов. Вообще говоря, возмутительно, особенно со стороны офицеров. Вероятно, многие из них ранее не имели часов. Теперь им доставляет удовольствие иметь их полные карманы.

8 мая 1945 г.

Сегодня твой день рождения. Желаю тебе счастья и здо­ровья, моя родная, живи до ста лет. Мы перешли на мирный период. Дошли до Эльбы с боями. Потом отошли немного назад и остановились лагерем в лесу. Но, возможно, еще будут бои. Будем пока что формироваться. Погода стоит прекрасная. Сей­час должны поехать в Бранденбург за красками и материалом для лозунгов. Непривычно. Не слышно орудийных выстрелов, не гудят самолеты, нет треска пулеметов. Расположились в доме лесника. Хочу наладить фотолабораторию. Вчера опять была пьянка у майора Шварцбурга, приехали поздно ночью. Приоб­рели автомашины. Сейчас сказал всем своим друзьям офице­рам, что сегодня день твоего рождения. Рассказывал о тебе, хвалил вовсю. Ты достойна этого.

16.44. Война кончена, услыхал эту новость в Ерихове от немцев. Взбудоражен. Не могу ничего писать. Выпили по этому поводу у майора Шварцбурга в санроте. Приехали, сообщили нашим. Никто не верит.

9 мая 1945 г.

Сегодня ночью проснулся от громких криков «Ура». Оказы­вается, это замкомандира полка по политчасти майор Заведеев, ст. лейтенант Норлицкий и капитан Федоров узнали об офици­альном объявлении конца войны и пришли нам сказать. Утром митинг. Потом ездил в Бранденбург на автомашине за 40 км. По дорогам непрерывной вереницей двигаются французы, итальян­цы, испанцы, поляки, русские — все со скарбом на повозках, с детьми. У каждой нации — свой флаг и повязки на рукавах.

20 августа 1945 г.

В ресторане в Бадфранкенхаузене — прекрасное пиво. При­ходят немцы, берут пиво. Потом отрывают один талончик из продуктовой карточки, получают тонюсенький ломтик хлеба и долго сидят и пьют — и мужчины, и женщины.

23 августа 1945 г.

Галле, в ресторане на воздухе. Поезд на Берлин будет только завтра вечером, более суток в моем распоряжении. Майор спит, хлопцы где-то достали водки, подвыпили, один уже связался с проституткой — они так и ловят солдат, ведь у них есть деньги, продукты. В городе масса публики. На вокзале — вавилонское столпотворение: и немцы, и русские, и отпущенные военнопленные. Сегодня впервые встретил просящего подаяние — молодо­го солдата-немца без ноги. Сейчас собираемся пойти в кино. В городе масса магазинов, но большинство пустые. Сижу, а кругом немцы заинтересованно смотрят, что это я пишу.

Эпилог

Я вернулся из Германии в ноябре 1945 года. Был демобили­зован как студент третьего курса ЛИСИ. Приехав в Ленинград, уже не стал продолжать учебу, а держал экзамен по рисунку и живописи на архитектурный факультет Академии художеств и был принят на второй семестр второго курса. Начал учиться. В начале 1946 года вызвал Фаину из Ташкента. Мы с ней пошли в Ленинградский Театр музыкальной комедии, к ней хорошо отнеслись, прослушали и предложили дебютировать в оперетте «Сильва» в роли Сильвы. Спектакль прошел с большим успехом, ей предложили работать в театре, но она уехала через несколько дней после дебюта. Оказалось, что она связана с другим человеком и уже ждет от него ребенка.

Это был крах моей любви. Я тяжело переживал, чуть не спился до белой горячки, но пережил и стал упорно учиться. В середине 1946 года я получил из Ташкента телеграмму такого содержания: «Развод оформлен Ташоблсудом прошу больше не тревожь. Фаина».