Рачунь А. Гляден: пепельное имя. — М.: АСТ, Редакция «КПД», 2026 — 672 с. («Исторический контекст»)
Роман Алексея Рачуня, о котором я слышал много хорошего задолго до его выхода в издательстве «КПД» (отчего тут же твёрдо решил выделить время и обязательно его прочесть), нисколько не обманул моих ожиданий, а кое в чём даже их превзошел. Абсолютно естественно, что эту книгу сравнивают с творчеством другого уральского Алексея — Иванова: слишком много соблазнов и поводов для этого.
Во-первых, конечно же жанр — (около)исторический — и время действия романа. Во-вторых, топос: Урал и около, вплоть до повторений одних и тех же, не очень известных жителям прочих регионов названий. В-третьих, «набор» этносов, представители которых являются непосредственными участниками описываемых событий: остяки, вогулы, татары и т.д. — и их верования, легенды, обычаи в столкновении-соприкосновении-сосуществовании с русскими и их Русским Богом. Более-менее то же самое мы находим у Иванова и в «Сердце Пармы», и в «Золоте бунта», и в «Тоболе» (только, разумеется, в иные временны́е периоды). В-четвёртых, мы можем говорить о схожести языка, столь же яркого, бьющего по всем пяти органам чувств, за счет прекрасных описаний, огромного количества малопонятных «экзотических» слов, диалектных и заимствованных из языков местных коренных народов, о которых идет речь. Как и «Гляден», именно этим меня «забрал» роман Иванова «Сердце пармы». Впрочем, признаюсь, этим же меня надолго покорил в своё время и первый том «Тихого Дона» …
Что ж, идём дальше. Хотелось бы сказать пару слов по поводу «мистического триллера», о котором говорят нам некоторые рецензии и описание книги на сайте издательства. Безусловно, какие-то отдельные черты триллера мы можем обнаружить в романе, но как по мне, то это всё-таки ближе к авантюрному, приключенческому роману. Этакий неонеоромантизм. И мистики тут тоже никакой нет, во всяком случае она не ощущается таковой. Да, условно некие «сверхъестественные» силы действуют в романе, но поскольку мы воспринимаем события через призму юного языческого сознания мальчика Боляка (не от его лица напрямую, но как бы через него), то все эти древние Змеи, боги, духи и прочее – ровно такая же, естественная часть мира. Отношения язычника с потусторонним и проще, и сложнее одновременно. Богов боятся, их слушают, но вместе с тем — они существуют в том же мире, их можно ослушаться, им можно противостоять. Как это делает Боляк, став тают-имвожьяном, тем, кто идёт своей дорогой.
Вообще, гляден (или глядень) — место или гора, откуда все видно, отсюда и достаточное количество одноименных населенных пунктов в нашей стране. То есть Гляден — место, откуда боги видят людей и мир, но и люди там видят богов. То есть можно сказать, что Боляк едет не просто совершить паломничество, но на своеобразные «смотрины», учитывая, что он должен был остаться на Глядене служить богам. Но вместо этого он и сам устраивает «смотрины» богам и шаманам, видит их хитрости, уловки, обман, и … выбирает свою дорогу, так что даже отец больше не отвечает за него.
И да — это не просто роман-путешествия, а именно «речной» роман. Река — это не только практически обязательное условие существования и зарождения цивилизации (Инд и Ганг, Тигр и Евфрат, Нил, Янцзы и Хуан-Хэ, Днепр, Дунай, Дон, Волга…), но и вообще символ Жизни и Перемен («В одну реку не вступить дважды»). Символ границы между мирами (Стикс, Лета, Смородина). Река — олицетворение Судьбы, она несёт тебя, ты в её власти, ты можешь бороться лишь настолько, насколько тебе позволено. Против течения идти крайне сложно, а в одиночку — невозможно. Не говоря уже о том, чтобы изменить русло.
Также это не «роман воспитания», но «роман становления». И в этом отношении его можно в чём-то сопоставлять и с «Приключениями Гекльберри Финна» М. Твена, и с уже упоминавшимся «Золотом бунта» А. Иванова. Однако если Гекльберри сбегает от отца и буквально приносит в жертву свинью, как бы «выкупая» свою жизнь, а Осташа, наоборот, продолжает чтить правду умершего отца как единственную истину, то Боляк изначально проявляет себя как самостоятельный субъект. В нём нет равнодушия прадеда Щелкана и покорности судьбе и богам отца Русая. Он старается не только узнать правду отцов, но и найти и установить новую правду. Уже в самом начал он по-адамовски (Боляк-человек) даёт имя реке, изначально с долей скептицизма относится к идолам и шаманам, сам выбирает свой путь: «Весь мир обойти. До края земли дойти и тайны её разгадать. Те, в какие уже проник, и в какие суждено будет. За край заглянуть».
Можно много и долго говорить о романе «Гляден». И вечной новизне познаваемой земли, транслируемой через наивное сознание юного язычника. И о красотах речных пейзажей, и о местах, где одна река впадает в другую, будто пересекаются судьбы не людей, но народов, так, что потом ещё довольно долго видно два потока, различающиеся по цвету (как человек, выросший на месте такого слияния, всегда буду помнить эту красоту) …
Кстати, именно этим я и хотел бы закончить. Рачунь описывает один из эпизодов, в результате которых множество народов, населяющих нашу Родину, сливались в единый многонациональный народ России, естественно, перед лицом внешнего врага:
«Они шли, обступая русские телеги, татарские таратайки, зырянские гогыльки, черемисские орвушки, вотяцкие урыбайки и ездовые нарты вогулов и остяков.
Они шли, не спасаясь от злой степной напасти, не бежали прочь в поисках лучшей доли — они шли от смерти к смерти и через смерть. А ещё шли туда, где снова будет жизнь. В место, где старики и старухи могут эту жизнь сохранить в прошлом, в опыте, преданиях и сказках; где женщины и дети сумеют эту жизнь продолжить; а мужчины — собраться и отстоять само право жить…
Здесь были … мари и … вогулы, … вотяки, … пермяки; были татары … и башкиры… И пореченские остяки, и новгородские, вологодские, чердынские, соликамские русские, и даже мезенские поморы…
Встречались и те, чьи прадеды — ермаковы воины; и совсем уж не помнящий родства беглый сброд, что сбивался распахивать пореченскую целину и жать рожь задолго до основания Кунгура.
Одни пришли сюда недавно и еще не успели обзавестись ни семьей, ни хозяйством. Другие меряли по здешним летам и зимам уже не одну прорву лет, схоронив немало мертвецов. Но кто бы они ни были — сейчас это была их родина. И она должна была остаться их родиной впредь. Для них, для уже родившихся и ещё не зачатых детей, внуков, правнуков. Навсегда!»
Так победим.
