Советскую власть ругали за создание искусственного образа врага. В начале девяностых мы кинулись в объятья к тем, кого раньше считали врагами. Они и, правда, показались совсем не похожими на своё изображение в пропаганде. Фальшивые образы возникают тогда, когда сам не веришь в то, что говоришь, однако то, что нагородили старательные партийные чиновники, было не главное. Вот бы нам тогда как‑то свести воедино образ и реальность — но нет, мы сначала старательно создавали фальшивку, потом старательно её разоблачали и в этой гонке слишком поздно заметили, что наша пропаганда была во многом правдивой, что сам враг никуда не делся, что он никакой не искусственный, а вполне себе настоящий. И те, кто нам готовил погибель, так и готовит. Наши патриотические СМИ в эмоциях вполне себе праведного гнева рисуют нам новую карикатуру. Но не пришло ли время навалиться всем миром и более точно описать своего тактического, актуального врага? Люди Запада? Что‑то не верится, тем более что они такие милые. Кто тогда? Может, это всё‑таки украинский народ? Тот, который хочет вырваться из‑под русского влияния, заявить себя самостоятельной культурной единицей и в этом смысле законно стремится опереться на протянутый им Западом кулак?
Самоутверждение культур
В середине XVIII века одна из первых русских грамматик (Василия Адодурова) из всех европейских языков была переведена на шведский — такая была мощь, такая школа. Теперь же Швеция так хорошо изучила английский язык, что не считает нужным знакомиться даже с элементарной технической литературой на родном языке. Так Швеция постепенно лишается своего языкового кода, переформатируется под англосаксонское мышление. Как и другие европейские народы. Украина состоит условно из двух частей. Одна говорит и думает на русском языке, и насильно прививать ей какой‑то другой — значит преступно ошибаться. Другая не хочет разделять судьбу Швеции, старается культивировать своё и за это готова если не умирать, то, по крайней мере, убивать. Если бы не это последнее обстоятельство, сам настрой на сохранение своего, на проявление пассионарности среди западных украинцев может вызывать уважение — так же, как стремление сохранить себя, свою русскость среди восточных.
Было бы дико утверждать, что украиноязычная культура не несёт в мировую ничего своего. На этих территория издавна бытует яркая, самобытная культура. Пронзительные, задушевные украинские песни мягко уносят слушателя в пасторальное крестьянское прошлое; в эпоху унификации всего и вся сохранение такого богатого и певучего языка кажется восхитительной культурной роскошью, какой далеко не каждый народ может похвастаться. Самая дальняя от нас во многих смыслах Украина, провозглашая себя центром духовного возрождения всей страны, пыталась сформировать ясное представление о себе, о стилистике своих взаимоотношений, об уникальном социуме — признании своих князей папой римским, не в пример другим русским князьям, о гетманской демократии, о вольнице, о «любо — не любо» — изводе народной демократии, который, впрочем, был характерен больше для наших общих южных пространств.
Знаменитый социолог Самюэль Хантингтон, не опустившийся в описании современного культурного ландшафта до западнических бжезинско-фукуямовских хотелок, писал: «С увеличением темпов модернизации удельный вес вестернизации снижается, и происходит возрождение местных культур. Дальнейшая модернизация, таким образом, изменяет цивилизационный баланс власти между Западом и не-западным обществом и усиливает приверженность местной культуре» («Столкновение цивилизаций»). Хантингтон выделил несколько социокультурных типов. Есть страны, которые являют собой стержень культуры своего региона, как Россия и Китай. Есть такие, которые существуют с идеей культурной обособленности, как Япония. Есть те, которые вопреки своей цивилизационной логике пытаются затащить себя в неестественный культурный альянс с другими, как современная Армения. Есть регионы, которые не имеют своей культурной доминанты в лице какой‑то одной страны.
Нам с Украиной нечего было делить, особенно в культуре. Как ничего не делят, по замечанию Николая Трубецкого, немецкоязычные государства, объединённые единой культурой. Нам в голову не приходило спорить, кто более великий, Гоголь или Достоевский — они оба наши, общие, всё остальное от лукавого. В СССР украинской культуре было отведено особое место, конечно, с общей для всех поправкой на политическую цензуру. Мало того, мы никогда не закрывались от влияний, во все времена готовы были перенимать и даже подражать. Когда‑то, в эпоху московского централизованного государства, и у нас, и на территории нынешней Западной Украины всерьёз лоббировали «латинство», латинское пение теснило знаменный распев, целые пласты богослужебной культуры. В середине XVI века в эту сторону пошли изменения в иконописи. Но, как писал Николай Трубецкой, уже начиная с раскола и ещё больше при Петре большой культурный карт-бланш получили от центра именно наши западнорусские родственники, в результате чего были вытеснены целые жанры московской литературы — пожалуйста, влияйте. Ещё к середине XIX века даже Данилевский не считал нашу культуру достаточно самостоятельной. Но и тогда мы, в отличие, к примеру, от японцев, не делали большого акцента на своей племенной идентичности. Мы старались тянуться за другими, особенно за Европой, даже тогда, когда уже были впереди.
Есть ли в такой нашей культурной открытости опасность? Конечно, и она огромная: «Т. к. европеизированный народ заимствует у романогерманцев и их оценку культуры, то ему и самому приходится отказываться от тех из своих открытий, которые не могут получить признания в Европе, и работа его в значительной своей части действительно становится сизифовым трудом» (Николай Трубецкой «Европа и человечество»). Подстраивающийся народ «должен руководствоваться не своей собственной, а чужой, романогерманской национальной психологией и должен, не сморгнув, принимать всё то, что создают и считают ценным исконные романогерманцы, хотя бы это противоречило его национальной психологии», вследствие чего «оказывается мало продуктивным: он творит мало и медленно, с большим трудом» (там же). Так что и доминирующая культура вполне законно смотрит на такой народ как на нечто вторичное, и сам он, находясь в чужой системе оценок, вынужден с этим согласиться. «Народы, не противодействующие своей «отсталости», очень быстро становятся жертвою какого‑нибудь соседнего или отдалённого романогерманского народа, который лишает этого отставшего члена «семьи цивилизованных народов» сначала экономической, а потом и политической независимости, принимается беззастенчиво эксплуатировать его, вытягивая из него все соки и превратив его в «этнографический материал» (Николай Трубецкой «Европа и человечество»). Здесь надо добавить, что те народы, которые принимают мифологию отсталости, становятся особенно уязвимыми, как произошло с экономически и культурно поднимающейся царской Россией, в «революционное» разрушение которой были вложены огромные деньги. То же произошло с нами в 90‑х годах, когда наша «элита» пошла по пути вторичности, последствия которой мы расхлёбываем до сих пор.
Но, может быть, тогда надо противопоставляться, выстраивать железные занавесы? Ведь, как мы видим, даже самые близкие народы по менталитету, по истории не успели скучковаться, выстроить хоть какую‑то культурную защиту, как это было в другие культурные эпохи, когда усиливалась культурная экспансия. Африканские народы, при всех разногласиях, ближе друг другу, чем к англосаксам. Может, надо было ускорить этот процесс, опереться на яркие лозунги, пролить кровь — и через это объявить о своей самости, противопоставиться другим? Вот бы культура и процвела. Все технологии самоутверждения разработаны, пользуйтесь! Да только культуры вянут от такого политиканства. Процветание — не предмет самопровозглашения («мы теперь самые главные в культуре!»), а результат искренней, многолетней соборной работы. Культуры процветают не на самовосхвалении, не на отрицании другого, а на глубоком осознании своей позитивной самости.
Вместо того чтобы вытаскивать наружу всё самое глубокое и прекрасное национальное своё, украинцы позволили себе погрязнуть в исторической лжи, построили свои национальные установки на отрицании России, делегировали свою самость иностранцам и позволили им сделать из себя таран против нас, сначала идеологический, а потом и военный. Сто лет назад Николай Трубецкой удивительно точно описал, что случится с Украиной, если конкурентные настроения победят, и западнорусская культура станет «вырываться» из общерусской. На неё ляжет «печать мелкого провинциального тщеславия, торжествующей посредственности, трафаретности, мракобесия и, сверх того, дух постоянной подозрительности, вечного страха перед конкуренцией. Эти же люди, конечно, постараются всячески стеснить или вовсе упразднить самую возможность свободного выбора между общерусской и самостоятельной украинской культурой. Но и этого окажется недостаточно: придётся ещё внушить всему населению Украины острую и пламенную ненависть ко всему русскому и постоянно поддерживать эту ненависть всеми средствами школы, печати, литературы, искусства, хотя бы ценой лжи, клеветы, отказа от собственного исторического прошлого и попрания собственных национальных святынь… Политиканам же нужно будет, главным образом, одно — как можно скорей создать свою украинскую культуру, всё равно какую, только чтобы не была похожа на русскую. Это неминуемо приведёт к лихорадочной подражательной работе: чем создавать заново, не проще ли взять готовое из заграницы (только бы не из России), наскоро придумав для импортированных таким образом культурных ценностей украинские названия! И в результате созданная при таких условиях «украинская культура» не будет органическим выражением индивидуальной природы украинской национальной личности и мало чем будет отличаться от тех «культур», которые наспех создаются разными «молодыми народами» — статистами Лиги Наций. В этой культуре демагогическое подчёркиванье некоторых отдельных, случайно выбранных и в общем малосущественных элементов простонародного быта будет сочетаться с практическим отрицанием самых глубинных основ этого быта, а механически перенятые и неуклюже применяемые «последние слова» европейской цивилизации будут жить бок о бок с признаками самой вопиющей провинциальной ветоши и культурной отсталости; и всё это — при внутренней духовной пустоте, прикрываемой кичливым самовосхвалением, крикливой рекламой, громкими фразами о национальной культуре, самобытности и проч…. Словом, это будет жалкий суррогат — не культура, а карикатура» («К украинской проблеме»). То, что поначалу кому‑то покажется обретением своего лица, обернется очередным культурным тяп-ляпом.
Поющие славу войне
Дух противоречия без программы, дух отрицания чужого ради неосмысленного своего — на такой волне у подножия власти непременно закрепляются энергичные парни в камуфляже. Пустившиеся в воинственный пляс по всей стране после «мирного Майдана» 2014 года, они уже без стеснения угрожают растерзать саму власть, если та пожелает хотя бы перемирия с Россией. Вдохновители этих ребят — энергичные ультраправые пропагандисты типа Дмитро Корчинского*, лидера УНА-УНСО**, когда‑то прошедшего в борьбе против нас, как печи для обжига глиняных истуканов, Чечню и другие горячие точки. «Человек нуждается в смысле, какой бы грубой скотиной он ни был», — логично рассуждает Дмитро в своей экстремистской книге «Война в толпе». Но в чём этот смысл, откуда брать цели? Вовсе «не трезвый расчёт, а эмоции толкают людей на улицы. Что бы ни твердили аналитики, никакие закулисные махинации не в силах ни вызвать, ни подменить… хмельное чувство свободы». Это сладкое чувство автор смог увидеть только в войне. Она для него — «прежде всего, холод, смешанное ощущение бессонницы и усталости, возбуждение, которое заставляет забыть о еде, сне, страхе, собственной выгоде» (там же). Солдатская жизнь, с её тренировками, построениями, блиндажами и окопами, запахом крови, сапог и каптерки, и, конечно, красивой формой — вот главные радости по Корчинскому. «Вояки как дети, особенно в начале войны. Они ужасно любят разнообразные погремушки, значки, медали, нашивки». Солдат в восприятии Корчинского — тот, кому хочется выйти и крикнуть миру: «Посмотрите, какой я смелый, красивый, в обмундировании и с оружием! Но если вы не хотите меня любить, я заставлю себя бояться!» Такое вот «чистое искусство». «Видно было, что каждый достал с серванта свой наилучший пулемёт и вышел сюда как на сцену. Каждый словно смотрел на себя сбоку и ужасно гордился собою. Внешний вид, выправка очень много значили для них. Ради красивого жеста можно было и умереть» (Дмитрий Корчинский «Война в толпе»). Невольно вспоминается Сальвадор Дали и его эстетическое отношение к Гитлеру.
Тип философствующего террориста — очень русский. Сколько они оставили трактатов, оправдывающих кровь общей идеей! Едва ли не первый из них — «Катехизис революционера» Сергея Нечаева, прообраза главного героя из «Бесов», человека настолько жестокого, что от него отвернулись сами борцы против царского режима в эмиграции, назвав его «утопию» «казарменным коммунизмом». И было за что. Унылый и мрачный идеальный революционер Нечаева точно знал, как надо жить и в каких случаях жить не надо, что надо действовать без «всякого романтизма, всякой чувствительности, восторженности и увлечения» («Катехизис революционера»). «Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нём единою холодною страстью революционного дела». И ещё: «Он не революционер, если ему чего‑нибудь жаль в этом мире, если он может остановиться перед истреблением положения, отношения или какого‑нибудь человека, принадлежащего к этому миру, в котором — всё и все должны быть ему ненавистны» (там же). Примерно так же смотрит на дело борца, несмотря на романтическую тягу к солдатским атрибутам, новый славослов жестокости Корчинский. «По моим наблюдениям, процентов двадцать наших мужчин имеют скрытый милитарный инстинкт. Человек всю жизнь работает конторщиком или токарем и вдруг случайно попадает в окопы. И больше его оттуда не вытянешь. Инстинкт проснулся. Человек нашёл себя» («Война в толпе»).
Да, это правда, мальчишеский задор в армии или на учениях может перерасти во вкус к войне профессионального воина. Но неужели нас разрывает на куски на поле боя только затем, чтобы мы кайфанули от эстетики момента? Не слишком ли абстрактно? Мужской милитаризм проявляется вспышками, но ведь должно быть что‑то и между ними. А если мужчина только и делает, что стремится вызвать в себе новую вспышку, то это уже не воин, скорее маньяк. Воина отличает наличие высокой цели, главное для него — любовь к Родине, вообще любовь, а не только ненависть. Понимание смысла происходящего. Не просто желание красиво умереть, а, к примеру, желание обеспечить нормальную жизнь для своей семьи, своего народа… «Как‑то я решил немного систематизировать пропаганду, — пишет Корчинский. — Я считал возможным заменить программу стилем, но книжники и фарисеи всё время предъявляли мне неопределённость экономической доктрины УНСО. Необходимо было заткнуть им рот» («Война в толпе»). Экономическая платформа — всё что угодно: «систематизация пропаганды», способ «заткнуть рот», программа, которую лучше бы заменить «стилем»; «абстракции», которые придумывают «книжники и фарисеи», — но только не цель: «Ситуация никогда не должна описываться экономическими категориями» (там же). Конечно, ведь это уже язык не воинов, а презренных восьмидесяти процентов мирных строителей. Их так же презирал и угрюмый Нечаев, считавший, что с любыми «государственными честолюбцами и либералами» можно действовать только обманным путём — притворившись соратниками, «их руками и мутить государство»: «Спасительной для народа может быть только та революция, которая уничтожит в корне всякую государственность и истребит все государственные традиции, порядки и классы в России» («Катехизис революционера»). Любой, кто приходит к власти, даже если революционным путём, должен быть обречён. Читаем у Корчинского: «Никогда нельзя отдавать руководство восстанием в руки легальной оппозиции. Более того, первые, кого надо уничтожить, — это своих легальных союзников. Желательно, чтобы они выглядели жертвами режима. Их трупы лучше послужат революции, чем их разговоры. Легальные всегда предают, ибо чувствуют, что как только слово окончательно возьмёт автомат, их политическая роль закончится» («Война в толпе»). В уничтожении «легалов», которые начнут заниматься наведением порядка, нет ничего страшного, ведь на их место придут другие, которые, правда, тоже будут ликвидированы, но только после того, как разберутся со своими предшественниками. «Я мешаю, значит, я существую», — с гордостью произносит Корчинский («Война в толпе»). «Единственная задача восстания — это победа войны. С первых же минут как можно больше насилия, как можно больше оружия, как можно больше любых военных действий» (там же). Главная цель — разбудить бога войны и больше уже никогда не давать ему спать. Нечто похожее проповедовал русский бес XIX века: «Товарищество всеми силами и средствами будет способствовать развитию и разобщению тех бед и тех зол, которые должны вывести, наконец, народ из терпения и побудить его к поголовному восстанию»; «Наше дело — страстное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение» в сотрудничестве «с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России» (Сергей Нечаев «Катехизис революционера»).
Революционер, писал Нечаев, «не на словах только, а на деле разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями, нравственностью этого мира. Он для него — враг беспощадный, и если он продолжает жить в нём, то только для того, чтобы его вернее разрушить» («Катехизис революционера»). «Любое актуализованное сообщество — это преступная группа», — подпевает Корчинский («Война в толпе»). Террористы и уголовники по определению выше тех, кто желает засадить их в тюрьму. «Нет ничего более отвратительного, чем государственное насилие. Когда говорят о бюрократической диктатуре, представляют железные колонны, диктатора перед миллионными массами, Гитлера, Сталина. Об этом можно только мечтать, ведь на самом деле это отягощённая бытом сорокалетняя дамочка судья в районном суде, которая приговаривает годам этак к 12 по делам, которые она в принципе даже физиологически не способна понять» (там же). Любой порядок, любой закон для Корчинского — такая жалкая дамочка. Ей противостоит сообщество энергичных мужчин в камуфляже.
Умереть ради красивого жеста — наверное, право конкретного человека, но точно не общества. Что же предлагается обществу? Неужели нацизм не собирался окрасить свою идеологию ни в какие цвета, кроме хаки? «Я всегда считал ущербным бытующий в головах националистов образ отечества, — пишет Корчинский. — Отечество это не территория, это сумма подвигов. Национализм это не программы, национализм это выстрелы» («Война в толпе»). Примерно то же с провозглашаемыми «европейскими ценностями»; эти люди научились у Запада тому, как можно ловчее оседлать узаконенные словечки и поехать на них в противоположную сторону: «Демократия, если и способна существовать в «чистом виде», то лишь в виде тирании» (там же). Дело не в том даже, что они не могут сформулировать, зачем нужна война, для них принципиально именно отсутствие какой бы то ни было положительной программы, поклонение духу разрушения. Мир без войны им кажется серым и неинтересным, несправедливым: «В войне побеждают храбрейшие, в мире — подлейшие» («Война в толпе»). В жизни без войны отсутствует смысл, другое дело жить, убивая и созерцая убийства, толкая товарищей на героическую смерть.
Для таких людей всё вокруг происходит как бы не всерьёз, понарошку, в больном воображении. И всё бы ничего, только оказалось, что украинские власти смотрят на мир так же. События на Украине показали, что от прикола до ада не больше шага. Привычка ни во что не вникать, не заботиться о будущем, бес нескончаемого отрицания, минус без плюса, антитезис без тезиса — такой постмодернизм в страшном сне не мог присниться даже революционерам XIX века. А ведь этот дух наполнил не только либералов и незадумчивых барышень, но и тех, кто берётся за оружие. Они будут кошмарить любую власть, пока не придёт такая, которая сломает их самих, силовыми же методами. Остановить холостой ход «войны ради войны» могут только солдаты в прежнем, классическом понимании. Они тоже испытывают бойцовский задор, но черпают вдохновение не в эстетическом жесте, а в победе добра и мира на своей земле. Потому что любят не запах пороха и мужского пота, а, к примеру, свою жену. Или Родину.
Сущность фашизма
Извратить можно всё что угодно — народную мечту, веру, само христианство. «Почитай духовные тексты, наполнись их главной сутью и направь человечество в противоположную сторону» — чем не принцип? Гордыня — мать всех грехов? Отлично! Сделаем человека духовно обессиленным через культ гордыни. Именно культ, поклонение всему, что питает гордыню. Каждому отдельному человеку внушим, что лично он круче всех. Если любить себя без меры, хвалить себя по любому поводу, логично будет всепрощение по отношению к себе. Если что, специалисты помогут. Мне всё можно, я — хороший. Кто тебе это сказал? Я сам. «Основная ложь и зло эгоизма… в том, что, приписывая себе по справедливости безусловное значение, он (субъект. — М. Е.) несправедливо отказывает другим в этом значении; признавая себя центром жизни… других относит к окружности своего бытия… он сам по себе есть всё, они сами по себе — ничто» (Владимир Соловьёв «Смысл любви»).
А теперь давайте внушим мечту о собственной крутости определённым нациям. Кому же такое не понравится? Если я часть чего‑то, что самое крутое, значит, я и сам крут. Фашизм начинается с чванства. В любом утверждении о превосходстве одних групп людей над другими может быть заложено зерно фашизма. Сравните: у нас такие‑то ценности, ваши отличаются от наших, мы больше соответствуем своим, значит, мы лучше — что и требовалось доказать. Это практически то же, что — «форма черепа самая хорошая у меня». А если кто‑то угрожает моему самолюбованию, он просто враг: в быту — расстанемся, в глобальной политике — уничтожим. Под любым предлогом, любыми средствами. Будучи до предела эгоцентричными, представители западной цивилизации через свою науку и пропаганду выстроили систему «высших» и «низших» народов, себя, разумеется, назначив высшими. Из эмоции превосходства при правильном управлении ею можно получить огромные преференции. Можно сталкивать людей, если нужен раздор. Можно сталкивать нации, если нужна война. Провозглашение собственным преимуществом обстоятельства, которого ты не добился своим трудом — принадлежности к сословию, полу, национальности, — легко приведёт к преследованию людей за непричастность к этим группам, вообще за то, в чём человек неповинен, чего не может изменить. «Избранные» нации позволяли себе делать всё с «неизбранными» — славянами, евреями, цыганами, японцами, вьетнамцами, арабами, иракцами, — ловко прикрываясь соображениями аксиологического характера: мы не потому грабим другие народы, что они «ниже нас», а потому, что мы о них заботимся, что у них недостаточно развиты ценности, которые провозгласили мы. Ещё в Первую мировую русская интуиция подсказывала, что дело неладно: «Мы чувствуем, что… превращение Европы в культурную орду, где все народы служат рабами одного, для нас безусловно недопустимо, что это — и наш собственный конец…» (Евгений Трубецкой «Война и мировая задача России»).
Где ещё найти такой мощный способ манипуляции нациями? От такой «героики» отказываться нерачительно. Не зря в ООН так долго не хотели голосовать против запрета нацистской идеологии — кому‑то она нужна. Самые «избранные» делятся своими прежними наработками с теми, кого рассматривают как свои инструменты. «Крым будет либо украинским, либо безлюдным!» — чеканил свои лозунги Дмитро Корчинский. Он знал, что крымчане не пойдут на украинизацию, не сдадутся, а значит, лучший выход — уничтожить их всех физически, а их дома заселить «своими». «Западные» украинцы признавались восточным после переворота 2014‑го: «Нам обещали ваши квартиры и ваши земли, а самих вас сделать прислугой». Ровно как немцам во Вторую мировую. Непросто устоять перед таким мироустройством, где вдруг кто‑то, ни почему, просто так, станет ниже тебя в человеческой иерархии и пойдёт к тебе в услужение. Предложим местным новую игру, которая, впрочем, несильно отличается от прежних: дворовые люди «избранных» — украинцы, обычные крепостные — русские Донбасса, которые будут служить, и вообще русские, подавленные очередной гражданской войной, снова пойдут в услужение, став сырьевым и культурным придатком. Поэтому так нагло вопреки всем договорённостям Запад продвигал НАТО на восток — чего считаться с будущими рабами? Что до открытого фашизма на Украине, которым у себя Запад с некоторых пор больше не балуется, то так же удобнее, ведь идею национального превосходства он выдал украинцам на время и по особой квитанции; в случае необходимости открыто фашистский режим можно просто утилизировать — он же фашистский!
Один знакомый военный инструктор из Америки, наслушавшись пропаганды, подписал контракт и отправился в эту не всегда спасаемую Богом территорию помогать угнетённому народу бороться против русского зла. А встретил там настоящих фашистов, с наколками, с нацистской символикой и идеологией, реально настроенных убивать по национальному признаку. Он очень скоро бросил всё и сбежал. «Украина превыше всего», или «по‑над-усе», — калька с нацистского Deutschland über alles. «Укланд убер аллес». Одни и те же технологии сведения с ума. Украинцы прыгали под лозунги точно так же, как немцы массово качались под пение. Украинцев цинично пичкают, как туземцев стеклянными бусами, всё новыми идеологическими фишками — представляю, как сами ржали, когда придумывали про то, что «укры» всё на свете изобрели и выкопали, противно повторять. Утверждение, что все лучшие в русской культуре — украинцы сродни тому, что всё лучшее у нас из Сибири, с Волги, из деревни, из Москвы с Петербургом и т.п. Всё можно доказать, всё подтасовать. Дальше, как в обычной рекламе, после лжи идут угрозы: если не купите нашу подушку, клещи из старой закусают вас насмерть! Русские злодеи, они скоро захватят Европу! А значит, «убей русского» — как убей палестинца, если он мешает жить, убей африканца, индуса.
Когда гибнут люди, это плохо. Но есть, оказывается, вопрос — какие люди? На Донбассе или в Америке? Если после Евромайдана пришла не война, то что? Убой скотины? То есть русские на Донбассе — скотина? Наш народ имеет особую эмоцию по этому поводу, и мы не будем юлить в определении: фашизм — это такое мирочувствование и направление деятельности, которое допускает и даже предполагает презрение, ограбление и уничтожение по национальному признаку. В отличие от наших врагов, мы не боремся с украинским народом, не угнетаем его по национальному признаку — не запрещаем культуру, школы, язык, не расстреливаем за неспособность правильно произнести какое‑нибудь русское слово («паляниця» для русских Донбасса не просто трудно произносимо, оно стало опасным). Мы защищаем ту часть жителей бывшей Украины, которая подверглась атаке по национальному принципу и попросила о помощи. И мы не внедряем бесчеловечную идеологию на государственном уровне. Общеизвестный исторический факт, сто раз описанный и у нас, и у них, что мы всегда принижали себя и возносили других, всегда перекармливали присоединившиеся территории в ущерб своим. Кто фашист — тот, кто всю историю захватывал, жёг и грабил презираемые им народы, — или тот, кто оберегал и служил, а если грабил, то только своих; то ещё занятие, конечно, но разница очевидна.
Дело не в том, что мы начали спецоперацию, — если бы Россия или Китай накачивали Мексику оружием и идеологией, а мексиканцы, поддерживаемые извне, массово кричали «убей американца», США тоже стали бы защищаться. Но в западном представлении одни имеют право защищаться, а другие не имеют, и рано или поздно должны погибнуть. Западная цивилизация закостенела в своём главном, глубинном принципе: ради нас хоть потоп. Нам можно всё, если это в наших интересах, можно переступить через любые нормы, юридические или моральные. Нам всё простительно, потому что, согласно нашему же собственному решению, мы лучше и важнее всех. Когда на планете с такой логикой существует одна небольшая страна, которую, если что, можно изолировать от общества как душевнобольную, это ещё ничего. Но как только такой пациент становится гегемоном, и у него миллионы поклонников в других странах, планета уверенно летит в тартарары. Самая богатая, самая напитавшаяся людской кровушки часть человечества вернулась к животным инстинктам, попросту озверела: «Мы хотим ещё и ещё, мы жадные и злые, всё остальное — политическая болтовня ни о чём». Человечеству надо просто понять, что так было и так будет, что кровь можно остановить, только загнав зверя в клетку.
Никого не жалко, никого…
Ещё лет двадцать назад «конспирологию» приравнивали к сумасшествию. Наша уверенность в их трогательном добросердечии отдавала идиотизмом, а наша готовность подчиняться — мазохизмом. Мы искренне полагали, что можно вести переговоры с палачом, которому уже заплатили за работу. Палач точит топор, а приговорённый всё ещё просит отменить казнь. «Дяденька, пожалуйста, дяденька!» Отвлекаем от серьёзного процесса. Мы имеем дело с самой улыбчивой, но самой изощрённой силой на земле. Милосердия и человеколюбия, особенно нам, богатым ресурсами, ждать не приходится: расслабься мы хоть ненадолго, нас снова попытаются задушить, как это происходит в истории каждый раз, когда мы раскрываем им объятья.
Так было когда‑то с Индией, где все занимались своими духовными делами либо местными разборками, а пришли вооружённые до зубов самолюбцы, пустые и циничные, и всех поставили на колени. А что они творили по всему миру последние столетия — в Африке, в Китае, во Вьетнаме? Разве не «истинные арийцы» сжигали людей деревнями и на нашей земле? А кто бросил ядерные бомбы на Японию? После крушения Советского Союза мир стал однополярным, однако войны никуда не делись. Жёсткий хозяин пришёл не затем, чтобы навести порядок, а чтобы порабощать и грабить. А потом уничтожать за любые национально-освободительные порывы. Ирак, Ливия, Сирия, Палестина — нескончаемые конфликты, с которыми даже самые изощрённые лжецы уж никак не связывают нас. Уже, кажется, ни у одной из современных государственных верхушек не должно быть сомнения в бандитских методах осатаневшего гегемона: угрозы, спровоцированные импичменты, проплата оппозиции, раскачка политических систем через соцсети, заказные убийства. Цветные революции — просто другая форма колониальной войны. Мы старательно отмахивались от образа Америки как террористического государства, а оно и само ничего не скрывает. Илон Маск, на тот момент глава департамента эффективности госуправления в администрации Трампа, назвал Агентство США по международному развитию USAID***, через которое американцы вмешивались во внутренние дела других, «преступной организацией» и «змеиным гнездом» радикалов.
Запад без малейших сомнений оплачивает чужие беды, он залил кровью половину мира с одной целью — обогатиться за чужой счёт. Так было и с нами в семнадцатом, в девяностые и сейчас. Логика проста: у России много ресурсов — нам как раз надо много ресурсов — заберём их у России. Утопить её в крови? Не вопрос, если это «рационально». Разумеется, с благородной целью поддержать свою «непомерную привилегию» — доллар. Русские отбились на поле украинском? Ладно. Продолжать это дорого, значит, нерационально. Давайте торговать. Логично же: если не получилось вас убить — давайте дружить. Посмотрим на карту, где можно найти другие лакомые кусочки. Вот Гренландия, например. Логика та же: нам надо. Ну если надо. Дания часть Запада? Сейчас это уже аргумент нерациональный. США только делают вид, что готовы к диалогу, однако притворство становится утомительным.
Жестокость «цивилизованного мира» и его исполнителей по отношению к «нецивилизованному» мы наблюдали все годы войны на Украине — от обстрела кассетными боеприпасами детского пляжа в Зугрэсе в августе 2014‑го до ракетного удара по пляжам с детьми в Севастополе в 2024‑м. Вот что писал лучший премьер-министр независимой Украины Николай Азаров в своей книге «Украина на перепутье» о событиях 2014 года: «Организаторы переворота использовали крайнее средство: расстрел снайперами милиции и участников Майдана. Несмотря на то что стрельба велась из зданий, контролируемых боевиками, вина за это была безапелляционно, без расследований возложена на Януковича. Вся логика событий это опровергала». К тому времени уже многие страны узнали эту западную манеру уничтожать, мы ощутили её ещё в 91‑м, когда с крыш палили какие‑то снайперы, в частности, по сотрудникам только что созданного ВГТРК, которые просто шли на работу. Это называется организовать провокацию с человеческими жертвами — «пустить кровь», не важно, чью, создать панику и хаос, разозлить.
Полюбовавшись в записи на беспределы бесконечных Сашко Билых в местных украинских администрациях, мы словно переносимся в революционную Россию 1917‑го. «Россия, кровью умытая»… Впрочем, чтобы понять, какая нам была уготована участь, не обязательно окунаться в историю. В Курскую область вошли такие же садисты, какие входили в наши деревни в сороковых годах прошлого века. Мы увидели, что творилось бы по всей нашей стране. Как будто Господь приподнял краешек покрывала истории. А там кишит, там тысячи гадов и гнусов жрут русского человека. Вот один из примеров, почти наугад: «Житель Суджи Роман Яценко рассказал, как 6 августа, при эвакуации с пятью детьми, по ним начал стрелять из автомата украинский военный… Они, по его словам, расстреливали гражданских, он насчитал не менее девяти расстрелянных гражданских автомобилей…» (ТАСС. Курск, 19 сентября 2024 года). «Почти дотла сожжены десятки деревень, погибли сотни мирных жителей, судьба жителей, оставшихся в оккупации, до сих пор неизвестна. На хуторе Олешня Суджанского района, в селе Юнатовка Сумской области, в суджанской школе укрофашисты развернули концлагеря, в которых содержатся более 1100 мирных граждан», — сказал депутат Госдумы Николай Иванов (РИА «Новости», 10 декабря 2024 г.). И далее: «Противник вывез на территорию Украины 45 детей в возрасте до 15 лет. Их судьба вызывает тревогу, так как после этого, по данным экспертов, на Западе упала цена на донорские органы из‑за того, что «предложение превысило спрос». Командир спецназа «Ахмат» генерал-майор Апти Алаудинов: «У нас на руках есть и видеоотчеты, и все доказательства того, каким образом они их (мирных жителей) расстреливают, о концлагерях, которые у них там есть и куда собрано всё население». Про пытки наших пленных стало доходить даже до толерантной к Западу ООН.
Какие бы факты я здесь ни привёл, враг скажет, что это путинская пропаганда, друг — что всё это он уже знает из открытых источников и со слов очевидцев. Разговорился я как‑то в Крыму с одной семьёй из Донбасса, женщина как увидела на парковке машину с украинскими номерами, в лице изменилась, говорит: «От одного вида трясёт». По-настоящему страшно слушать рассказы донецких о беспределе на их земле; рассказывают не только мужчины, но и женщины, дети — те самые, выросшие кое‑как «колорады», которых готовились снова поджарить. Когда замечательную нашу певицу Ольгу Кормухину спросили, что её больше всего потрясло на Донбассе, она ответила: «Седые дети». Как тот герой из фильма Элема Климова «Иди и смотри» — ребёнок, который своими глазами увидел нацистский ад. Одна моя киевская знакомая как‑то сказала: «Не верь, что донецкие сильно страдали, — среди них много отсидевших и пьющих, а за бутылку чего не скажешь». Такое отношение к людям. Хватит нам слушать болтунов — это был геноцид. И есть геноцид.
Дело не в том, что жители той, другой части Украины, которая не за наших, особенно жестоки. Установки на жестокость идут от верховных властей. А уж кто исполнит приказ — урки или фанатики? — вопрос организационный. Тот, кто «насилием пользуется, ничем не стесняясь и не щадя крови, приобретает огромный перевес над противником, который этого не делает… война является актом насилия, и применению его нет предела» (Карл фон Клаузевиц «О войне»). Нет предела! Это писал не кабинетный историк, а человек, действительно понимавший в войне. «Война — дело опасное, и заблуждения, имеющие своим источником добродушие, для неё самые пагубные» (там же). Украинские власти не имеют таких заблуждений: специалиста прекрасно услышали. Отсюда такое жестокое отношение к мирным жителям — полусвоим восточно-украинским и уж тем более нашим. Ничего нового, физическое уничтожение и моральное порабощение, как и практику прикрываться мирными жителями при обстреле, использовали и при Гитлере на Донбассе — задолго до этой войны. Удивительно, как потом в Нюрнберге западные чистюли и «моральные судьи» делали круглые глаза: «Ой, а мы и не знали, что фашисты такие плохие!» Не знали или не хотели знать? Если не понять, что за силы развязали войну, кто и против кого её затеял, кто настоящий агрессор, мы будем вечно путаться и сомневаться. Евгений Трубецкой писал о них в контексте Первой мировой: «Всякое ограничение права кровавой расправы с другими народами во имя какого‑либо высшего начала сознательно отметается как сентиментальность и ложь. Это — уже нечто большее, чем жизнь по образу звериному: здесь мы имеем прямое поклонение этому образу, принципиальное подавление в себе человеколюбия и жалости ради него» («Умозрение в красках»). Прославляя или даже прощая Запад, мы прощаем своего палача. Может, так и надо, по‑христиански, но это если не думать о будущем своих детей. А если думать, надо не уставая повторять себе: «Запад из «гегемона» превратился в цивилизацию-хулигана. Цивилизацию-бандита». Действительно, «никогда ещё в истории мира слабость не решала ничего. Решала сила. Но решала только моральная сила… Сила оружия есть только производная величина моральной силы» (Иван Солоневич «Народная монархия»). У Запада есть сила оружия, но нет моральной силы. Большая часть мира, скрыто или открыто, ненавидит Запад, ждёт момента, когда можно будет отомстить чванливым гауляйтерам за их беспредел.
«Ничего личного»
Для определённого склада дельцов обнуление боевых человеческих единиц означает прибавление нулей на банковских счетах. Смедли Батлер, американский генерал, легендарный морпех эпохи Первой мировой, в конце своей карьеры разразился тирадой по поводу той войны, которую он непосредственно видел. «Никто не напоминал солдатам, когда они маршировали на фронт, что их отправка и смерть принесут громадные прибыли. Никто не говорил этим американским солдатам, что они могут быть подстрелены пулей, сделанной их же братьями, здесь, дома. Никто не говорил им, что суда, на которых их отправляли за океан, могли быть торпедированы с подводных лодок, сделанных по американским патентам» (Смедли Батлер «Война — это просто рэкет»). Командиры обманывают солдат, обещая им «славное приключение», а ещё благородное дело, которое «сделает мир готовым к демократии»; хотя «какое нам вообще дело, живут ли Россия, или Германия, или Англия, или Франция, или Италия, или Австрия под монархией или демократией?» (там же). Болтовня про высокие ценности и права человека скрывает их истинную цель — грабёж: если союзники проиграют Германии, они не смогут отдать США свои долги. Её Величество здесь вовсе не Демократия — Бухгалтерия. Ей и подчиняются мировые вельможи, ей посвящаются великие интриги. Политики объявляют себя пацифистами, устраивают конференции по разоружению, однако «цель любой державы на любой из таких конференций не достижение разоружения для предотвращения войны, а обеспечение большего вооружения для себя и меньшего для потенциального врага» (там же). Батлер предложил запретить Америке, его собственной родине, не только вести, но даже готовить наступательные войны. Если все аргументы гонки вооружения — в защите своей страны, — тогда давайте не нападать! Запретим своим кораблям уходить слишком далеко от берега, а собственным сухопутным войскам покидать территорию страны. Почему этого не сделать? Почему Америка всюду лезет? А потому, отвечает автор, что война — это рэкет.
Живя в мире, где мерило всех ценностей деньги, не странно ли нам этому удивляться? Или мы ещё сомневаемся, что за всеми событиями последних десятилетий не слишком удачно скрываются гипертрофированно выпяченные кошельки, напоминающие человеческие уродства. Англия спешно вышла из Евросоюза — что бы это значило? США получают от разрушения европейской экономики колоссальные выгоды — о чём бы это могло говорить? Не о том ли, о чём грамотные люди говорили с 2012 года, когда евро стало реальным конкурентом доллара, — что Америка решила уничтожить европейскую экономику? Нашу тоже, конечно, но это так, между делом. Чтобы западный мир был уважаемым, потом страшным, опасным — такое было, — но, чтобы жалким, как сейчас, — не припомню. Они всегда были хитрыми по отношению к другим, заставляли расслабляться — и грабили. Теперь же их самих заставил расслабиться их же «партнёр». И вот уже европейские политики стоят на коленях перед глобальным хулиганом и, низко склонив головы, жалобно лепечут: «Пощади нас, не руби эти штуки на плечах, а мы будем служить. Пусть наши народы погибают, ведь твои ценности — сиречь богатства — наднародны, всечеловечны! Позволь только и нам напихать в карманы побольше всечеловеческого…»
Властители всех времён из поколения в поколение передавали друг другу умение противостоять любой агрессивной силе, будь то страновая структура или надстрановая. При всех искривлениях монархически-аристократического порядка вещей самодержцы и их окружение существовали в логике своей страны, жили её интересами, её будущим, связывали с ней само физическое существование, своё и своих детей. С такими правителями приходилось считаться, под них корректировали свои действия. Когда один высокопоставленный киевский чиновник сказал мне про украинцев в 2011‑м, что «этот несчастный народ не породил ни одного государственно ориентированного политика», — я мог с ним согласиться лишь отчасти. Ведь я периодически встречался с тогдашним премьер-министром Николаем Яновичем Азаровым, который, несмотря ни на что, всерьёз управлял Украиной и любил её, хотя сам из калужских. Хотя больше всех подвергался остракизму. Журналисты травили его за то, что он делал ошибки в украинском, — трудно в таком возрасте, да ещё и при такой загрузке, изучать языки. Поливали за то, что он по нескольку раз открывал один и тот же объект — хотя открывал он разные этапы, и это был один из способов в переходных условиях, когда только заканчивалась эпоха «демократии и бандитизма», заставить расхлябанных строителей поторопиться. Его критикам были безразличны большие экономические успехи тех времён. За них Азарова и смели — уж слишком по старинке радел за своих, слишком не вписывался в новую стилистику управления. Брался за дело — и делал. Очень неудобный человек, такие вот ретивые только портят настроение властям предержащим.
От гордыни, а не только от обезьяны, родилась современная каста «властителей мира». Всякие бомонды, верхушки, закулисные тусовки с заплывшими от возможностей мозгами принимают решение, в том числе, и о будущем человечества, не имея на это ни интеллектуального, ни тем более морального права. У них атрофировалась способность волноваться за ближнего, на которого они смотрят как бандит на жертву. Ощущение себя над другими, готовность прощать самому себе всё заложено в пирамидальной концепции мира: есть «элита» и есть «быдло». Если меня ничто не сдерживает, я больше не чувствую, как другому может быть больно, воспринимаю людей как стопку саморезов для будущего сооружения, как химическое удобрение для газона. Моему ребёнку угрожает агрессия со стороны классной руководительницы — уволю классную руководительницу, куплю школу, зарежу министра образования. Моему карману хочется очередного пополнения — уничтожу какой‑нибудь народец. Отсюда все эти завиральные идеи закабаления одного человека другим, не важно, с помощью каких уложений, разнарядок, кредитов. В таком клоповнике нельзя не быть начеку даже самим клопам. Как только целая нация начнёт подчиняться, другая, особенно если она столетиями тренируется в доминировании, усилит своё давление, а если и это прокатит, будет готовить захват. В подлом мире политики, если ты расслабляешься, перестаёшь быть стойким, начинаешь миндальничать и мямлить, — это уже вопрос не взаимопонимания, а государственной безопасности. Если всё время уступать, другой может, волей или неволей, начать этим пользоваться — не заметите, как станете его слугой. Наши ельцины-горбачёвы, с лозунгами, но без Родины, оказались в такой ситуации.
Кто же над всем этим… сидит? И усами шевелит. Кто тот таракантаракан-тараканище, которого боятся все звери в лесу, кому готовятся отдать своих малых деточек? Может, зря мы так, может, под влиянием честных выборов и борьбы за права человека всё меняется? Банкиры становятся щедрыми, дипломаты искренними, чиновники бескорыстными? А политики вкладывают в дело всю душу, вспоминая, как служили своим народам их предшественники? Каков душевный строй властителя нового типа? Может, это воин, жестокий, всё переживший, но чётко знающий цель? Пробовали. Может, это маньяк, фашист, человек без башни? Тоже пробовали, вывели Гитлера, и что — получилось? Россия так и не сломлена, Европа вывернулась и очухалась. Может, это чиновник, взвешенный, обстоятельный? Соскочит, как только запахнет жареным, слишком силён у него инстинкт самосохранения, такого лучше привлекать к делу средненькому, не слишком принципиальному, использовать массово, когда личность не важна. Но, может, это пронзительно хитрый олигарх, человек без совести, но и без особых логических ошибок? Украинские воротилы показали, что при всей своей готовности сдать страну денежки они свои отдавать не готовы, чем сильно озадачили западных гуманоидов. Про саму закулису можно только догадываться, ведь составить реальное представление о чём‑либо можно, только видя предмет. Зато можно составить портрет тех, кто в наше информационно открытое время целенаправленно работает на тараканище.
Демократические лидеры
Любая форма управления рано или поздно вырождается, демократическая, как двигатель прогресса, просто быстрее других. Прежде чем попробовать описать правителя нового типа, приведу развёрнутую цитату из замечательного француза Жана Бодрийара. «Со смыслом дело обстоит, в сущности, так же, как с товаром. Долгое время капитал заботился только о производстве — с потреблением затруднений не возникало. Сегодня надо думать и о потреблении, а значит, производить не только товары, но и потребителей, производить сам спрос. И это второе производство неизмеримо дороже первого… Но точно так же и власть в течение долгого времени довольствовалась лишь тем, что производила смысл (политический, идеологический, культурный, сексуальный); спрос же развивался сам — он вбирал в себя предложение и тут же ожидал нового. Смысла недоставало, и всем революционерам приходилось приносить себя в жертву наращиванию его производства. Сейчас дело обстоит иначе: смысл повсюду, его производят всё больше и больше, и недостаёт уже не предложения, а как раз спроса. Производство спроса на смысл — вот главная проблема системы. Без этого спроса, без этой восприимчивости, без этой минимальной причастности смыслу власть оказывается не более чем простым симулякром, всего лишь эффектом пространственной перспективы. Однако и в данном случае второе производство — производство спроса на смысл — гораздо дороже, чем производство первое, — то есть производство самого смысла. И в конце концов производство спроса на смысл станет неосуществимым — энергии системы на него больше не хватит. Спрос на предметы и услуги, пусть и дорогой ценой, всегда может быть создан искусственно: у системы есть соответствующий опыт. Но потребность в смысле, но желание реальности, однажды исчезнув, восстановлению уже не поддаются. Для системы это катастрофа» («В тени молчаливого большинства»).
Гибель системы не только в том, что теряются смыслы, но и в том, что у власти засели такие же потерявшиеся. Утратив веру в свою высокую миссию, новые правители если и добиваются чего‑то для других, то как будто уже по старой памяти, потому что так принято, что надо чем‑то отчитываться, бравировать перед публикой. «Такой предрассудок, как честь… исчезает по мере накопления трезвомыслия, по мере того, как бразды правления берут в свои руки трусы, те, кто, всё «поняв», не видят больше смысла что‑либо защищать» (Эмиль Чоран «Горькие силлогизмы»). Каждый следующий вождь, премьер, президент, министр всё больше воспринимает себя фигурой временной: «Какие бы цели я себе ни поставил, я всегда могу оглянуться на своего предшественника, какого‑нибудь условного де Голля, оценить, насколько более масштабные цели ставил перед собой он, и вздохнуть: он и половины этого не добился, я‑то куда?» Именно потому, что правитель больше не может не считать себя временщиком, он рано или поздно сдаётся, больше не планирует стать великим, мечтает просто досидеть, ни с кем особенно не поссорившись и не попав в тюрьму. Для демократически сменяемых властителей больше нет смысла ассоциировать будущее страны с собственным, для них понятие «наши», «народ» слишком в долгую, слишком абстрактно. Намного понятнее «моё», особенно если его содержит и прикрывает иностранное государство. Зачем радеть о своём народе, если проще позволить его пограбить, отсидеть у власти положенный демократией срок, накопить капиталец — и смыться на роскошную и хорошо охраняемую виллу где угодно в мире. Зачем рисковать, зачем подставляться? Даже смешно.
Общая температура на планете и пронизывающие западные ветры привели к зарождению одного из самых отвратительных психотипов управленца. Эту породу выводили долго, в едином ключе со всеми нами. Ребёнок, который сидит перед телевизором и играет в игрушки, невольно впитывает логику рекламы, где всё что угодно легко соединяется с чем угодно: будешь курить «мальборо» — и станешь суперменом. Потом мы растём и уже нетвёрдо уверены в том, что слово существует ещё зачем‑нибудь, кроме внушения кому попало не важно чего. Так на замену «людям заботы» постепенно приходят «люди пиара». Глубокого, окончательного, бескомпромиссного, без всяких глупостей про истину, благо и прочих «скучных» для тараканища тем. Это особая мимикрия мозга: человек, для которого не важна суть, сразу думает, что соврать. Хорош ли тот клей, который ты продаёшь? Да какая разница? Главное — за что зацепиться при продаже, как «втюхать». Это не просто черта профессии, это особый духовный путь — научиться изымать из души содержательное, оставлять только то, что имеет отношение непосредственно к заработку. Продать смертельно опасные пилюли? А давайте их сделаем оранжевыми, это будет модно! Ограбить сотни тысяч людей? Предлагаю интересный идеологический ход: боремся за «свободный мир»… У Дмитрия Галковского есть пассаж, якобы прежде, чем поставить на Ленина, иностранные политтехнологи рассматривали на роль лидера российской революции кандидатуру философа Владимира Соловьёва. А что, остроумно, и на российской почве могло бы прижиться. Боремся за Богочеловечество, против Человекобожества, что бы это ни значило. Да здравствуют богочеловеки, долой человекобожников!
Пиарщику всё равно, что продвигать, — это ему сообщат. Ему не важно, какой товар, какие реальные ценности стоят за его словами, каковы сопутствующие обстоятельства, к чему могут привести те или иные действия. Даже если «побочка» смертельна, это не предмет профессиональных переживаний, главное, быть убедительным, ловким в словах, находчивым в достижении тактических целей, чтобы был коммерческий успех. Точно так же и новому типу правителя-пиарщика не так интересно задумываться о пользе для народа, о реальных экономических показателях — ему важно правдоподобие, не реальная статистика, а убедительные показатели, и если для их получения на фоне всеобщего обнищания нужно просто постоянно менять методику подсчёта, он не задумываясь пойдёт на это. Даже не поняв, почему это может быть нехорошо. Даже нас с вами втянули в невольный сговор с такими правителями, ведь раньше мы ещё критиковали за популизм, теперь же относимся к нему с пониманием: «Ему же надо как‑то себя подавать!» Задача таких политиков — при определённой финансовой и наставнической помощи прийти к власти, убедить народ, что они о нём будут заботиться, а потом быть готовыми наплевать на него — пусть нищает. И делать всё, что им говорят.
Именно таких персонажей теперь ставят на первые места не только в корпорациях, но и в государствах. Не управленцев, не дипломатов даже, а журналистов и пиарщиков типа Зеленского, которого Трамп назвал лучшим в мире торгашом. Всем этим зеленским, макронам, шольцам, пашинянам, ляйенам, калласам и прочим саакашвилям глубоко всё равно, их задача почти актёрская — убедить, а уж в чём, это старшие товарищи сообщат. Во главе государств оказались люди, продолжающие пребывать в состоянии подросткового сепарирования и самоутверждения: я никого не хочу знать, никого не хочу защищать, никого любить, кроме себя. Такая прыщавая логика характерна для тех, у кого отсутствует реальный инстинкт ответственности. Они не видят опасностей в будущем и не могут самостоятельно ставить цели. Они не привыкли отвечать за последствия, попросту отключили эту опцию, пусть хоть весь мир в труху. Им не важно чужое страдание. Сколько человек может сгинуть в жерновах их невзвешенных, нравственно непроработанных планов? Никто никогда не посчитает. Для таких понятие Родины растворяется в глобальных процессах. Самостоятельного будущего у такой страны не больше, чем у филиала коммерческой структуры: хозяин может охладеть, договориться с другим хозяином — и «представитель интересов» идёт куда подальше, вместе со своим народом. Когда такие люди надолго приходят к власти, государству конец.
Мы можем сколько угодно рассуждать об особенностях представителей «элиты», об их воле к власти и праве сильного, на самом деле это очень часто просто существа с прекратившими своё существование душами. Приговор — не физическая принадлежность к социальной группе, а ментальная принадлежность к её логике. Иногда кажется, что финансовые воротилы ещё могут остановиться над пропастью, поняв, что, погубив планету, погубят и собственные капиталы. Пиарщики от политики не остановятся — просто потому, что у них нет рефлекса понимания. У них перед глазами только неограниченные средства и какая угодно цель. Политики с пониженной социальной ответственностью, которым не важны ни истина, ни благо, вполне в состоянии разрушить весь мир. Нам предстоит быть готовыми противостоять новому психотипу врага.
*внесён в перечень террористов и экстремистов
**экстремистская организация, запрещённая в РФ
***деятельность на территории России запрещена
