В 1690-м году в России произошли следующие значимые исторические события: у одного из царей родился наследник, нарекли Алексеем – это тот самый, которого потом царь-отец запытает до смерти; толковым и удачливым украинским гетманом Мазепой были отражены набеги крымских татар; молодые цари узаконили рабское положение крестьян – специальным указом разрешили сильным мира сего покупать и продавать крепостных без земли; калмыцкий мурза Саломсарин сын попросился со всем своим кочевьем в подданство к русским царям, хотя и прежде калмыки уже изъявляли желание попасть под русское крыло. А ещё известно, что в тот год на юго-западной окраине Русского царства свирепствовала чума. Именно она в мае 1690 года унесла жизнь прапрапрадеда Александра Сергеевича Пушкина окольничего Алексея Ивановича Ржевского.
Алексей Иванович осенью 1689 года был назначен воеводой в город Новобогородицкий, который за год до этого был возведён на берегу реки Самары – левобережного притока Днепра, недалеко от устья. В ХХ веке место, где когда-то стояла старая крепость, вошло в городскую черту советского города Днепропетровска. Может быть советский город на Днепре получил своё название именно потому, что при Петре на берегу реки Самары недалеко от устья в 1689 году была построена русская крепость? Днепропетровск должен называться, если не в честь Петра, то в честь Софии Днепрософийском или Днепровасильевском, в честь Голицына. Но никак иначе.
На самом деле, отправка Ржевского в Новобогородицкую крепость была наказанием. За что? Якобы за поддержку благоверной царевны Софьи – сестры в пятом колене Алексея Ржевского по линии Милославских, в её заговоре против сводного родного брата царя Петра Алексеевича. В начале августа 1689 года Пётр, своевременно покинув Коломенское, избежал смерти от рук убийц. Его предупредили о готовившемся покушении. Уже в сентябре молодой царь триумфально вернулся в столицу в сопровождении многочисленного отряда воинских людей. После недолгого следствия соратник царевны Фёдор Шакловитый был казнён, её фаворит Василий Голицын отправлен в ссылку на север страны, а сама царевна Софья была заточена в монастыре навечно. Герой второго плана того бурного тронного переполоха Алексей Иванович Ржевский был лишён некоторых вотчин и сундуков с богатствами и отослан в ссылку на юг державы. С отцом на край света последовал и юный Матвей Алексеевич Ржевский.
Историк Алексей Волынец недавно сообщил публике во время одного из своих выступлений, что последние двадцать лет он с гораздо большим удовольствием читает исторические документы, нежели чем современную художественную литературу. Писатель Евгений Водолазкин однажды высказал соображение, что, по его мнению, в архивах всё ещё хранятся никому не известные неопубликованные шедевры, равные или мало чем уступающие по значимости «Слову о полку Игореве» или «Задонщине». Писателю Захару Прилепину понравилось это высказывание коллеги, и он несколько раз упомянул о нём в своих выступлениях и в публикациях. Однако не все согласны с мнением Водолазкина. Как-то раз мы обсуждали этот вопрос с писателем Ольгой Ерёминой. Она отнеслась скептически к открытиям новых «Задонщин» в ближайшее время. А я ей возразил, что в архивах имеется очень много, если не необнародованных памятников древней литературы, то неизвестных широкой публике интереснейших сообщений о жизни наших предков и о жизни предков выдающихся сынов России. Чем тебе не «Задонщина»!?
Изучая листы архивного дела РГАДА, ф.210, оп.12, д.1897, я вспоминал и высказывания Волынца, Водолазкина и Прилепина, и нашу дискуссию с Ольгой Ерёминой. В документе я, в частности, нашёл сведения о «моровом поветрии», случившемся в новых русских городах, построенных на берегу реки Самары и о последних днях Алексея Ивановича Ржевского. Ранее я читал о смерти А.И. Ржевского в книге советского исследователя Н.К. Телетовой «История рода Ржевских». Но в ней дана далеко не вся информация, которую можно почерпнуть из изученного мной архивного дела. Наталья Константиновна, рассказывая о последних двух месяцах жизни воеводы Ржевского, ссылалась на научный труд «Материалы по истории медицины в России» Н.Я. Новомбергского, в котором было опубликовано предсмертное письмо Алексея Ивановича Ржевского к своему сыну Ивану. Однако в изученном мной архивном деле имеется дополнительная информация, помимо письма сыну.
В книге Натальи Телетовой описаны события июля-сентября 1689 года, касающиеся покушения на царя Петра I. Там же сообщается о том, что осенью того же года Алексей Иванович Ржевский прибыл в крепость, а в феврале в тех краях началась эпидемия чумы. Вот что нашёл я.
Итак, в первых числах мая по большой дороге, идущей от реки Самары по направлению к Белгороду, Курску, Туле и Москве, к заставе, расположенной у городов Опошня и Рублевск (в 35 верстах севернее Полтавы), брели, то стрельцы, то дворовые люди воинских начальников. Они накануне вышли из «чумных» крепостей. Каждый из них был «роспрашиван через огонь». Я было подумал, что измождённых путников постовые, схватив, тут же принимались пытать – жечь им пятки факелами, предварительно связав. Например, за дезертирство. Но нет, я ошибался. Разговор через огонь с людьми, покинувшими края, охваченные эпидемией, вёлся в целях недопущения распространения инфекции. Попробуем представить себе эту картину: противоинфекционные костры образуют стену выше человеческого роста, длиной в несколько саженей. По обе стороны огненной стены стоят два человека и долго и обстоятельно беседуют, повышая голос, чтобы треск горящих веток и поленьев не мешал им слышать друг друга. После расспроса «через огонь», на заставе путников не пропускали: велели «в глухом месте на безлюдье им пробыть за досмотром караульщиков (…) и чтоб с ними заставные караульщики и никакие люди отнюдь не сходились и не съезжались чтоб от того из моровых мест в здоровые места морового поветрия не нанесло». Впрочем, карантин соблюдался не всеми и не везде. Документ сообщает: «Перевозят де к Рублеву через реку Ворсклу опошенской откупной перевощик на пороме». В некоторых случаях выходцы из гиблых мест несли с собой послания от воинских начальников. Такие письма тоже передавались через огонь, да ещё и с помощью приспособления: «отписку из Рублева от воеводы велел принять через огонь в лещедях», то есть, с помощью палки с расщеплённым концом. Подобные использовались для передачи документов через огонь на заставах во время карантина. Далее производились магические ритуалы. «И ис той отписки и с роспросных речей велели переписав на новую на первую и на другую и на третью и на четвертую бумаги. И те три списки которые переписаны на новые бумаги на той заставе созжены. А с четвертые новые бумаги переписав на новые ж на пятую и на шестую бумаги послали мы холопи ваши з Бела города до Курска и велели посланному своему не доезжая Курских зазставов отдать заставным головам через огонь в лещедях (...) А он бы окольничей … велел с той бумаги переписать на новые ж на шесть бумаг и пять бумаг зжечь а на шестой бумаге список послать до Тулы с курским посланным. А тульской воивода ту отписку переписав на новую ж бумагу послал к вам великим государям к Москве с тульским посыльщиком». Если один и тот же подьячий пять раз сжигал переписанные им листки, на мой взгляд, это никак не могло воспрепятствовать распространению смертоносной инфекции, если подьячего каким-то образом уже успели заразить путники, вышедшие из «зоны отчуждения». Возможно, это было понятно там и тогда, но приказ государей нарушать было «не мочно», да и страх заставлял хвататься за любую спасительную соломинку, а за магические ритуалы в первую очередь.
Документ также сообщает: «Да мая ж де в Ѳ (9) числе к той ж заставе приехал другой руской человек. Сказался окольничего и воеводы Алексея Ивановича Ржевского человек. И сказал что окольничей и воевода Алексей Иванович на Самаре умре и люди и лошеди все померли. А он де едет по людей и по подводы чтоб тело ево взять в Болховскую ево вотчину». Ниже: «РЧИ (1690) году мая в 8 день приехал в Рублевской уезд против села Лихочевки … к заставе от Опошни (…) человек о дву конях (…) стрелец завут ево Стенькою Сапожник. Майя де в Е (5) числе на Самаре окольничей и воевода Олексей Иванович Ржеской и их полковник и полполковник и капитанов три человека лежат при смерти чють живы. А стрельцов здоровых и ста человек не осталось. Все больные. Да и города де Самары палавина выгорело. Только зелейную и свинцовую казну чють отстаяли. (…) А умре де он Алексей в Самаре майя шестаго числа».
Н.К. Телетова с своей книге «История рода Ржевских» пишет, что Алексей Иванович умер 13-го мая. Когда же это случилось на самом деле? Откуда у Натальи Константиновны взялась альтернативная дата смерти щура (прапрапрадеда) великого поэта? В том же документе сообщается: московский стрелец Ларька Щёголев 13-го мая на один день заезжал в Новобогородицкий и выяснил, что, по его словам, в тот же день умер воевода Алексей Ржевский. «А сказывали … окольничей лежал только четыре дни». «За Рублев … на заставе в бору за рекою Мерлою» подводу с телом Алексея Ивановича не пропустили, сообщил всё тот же Ларион Щёголев, который встретил скорбную процессию в лесу не доезжая города Рублёва всё того же 13-го мая. Ниже в документе находим письмо стрельца Василия Мещерякова стрелецкому полковнику Фёдору Колзакову, датированное седьмым мая, в котором сказано, что воевода накануне умер. Стало быть, правильная дата смерти А.И. Ржевского – 6 мая 1690 года. Получается, что единственный выживший дворовый человек Ржевского, чьё имя узнать уже не представляется возможным, который вышел на заставу под Опошней 9-го числа, всё же смог найти подводу и 13 мая к Рублёву и Опошне подъехал уже с телом покойного. По сведениям Н.К. Телетовой, воеводу похоронили в неизвестном месте перед чумной заставой, где-то на берегу реки Коломак, а телегу, на которой везли гроб, сожгли.
Постараемся проследить динамику смертей от эпидемии в Новобогородицком. Из более раннего отчёта Алексея Ржевского узнаём, что «ратных людей московских стрельцов и ссыльных Харьковского и Охтырского полку черкас февраля с (КВ) 22 числа апреля по Е (5) число в Новобогородицком умре РОГ (173) человек а налицо ХПЕ (685) человек». В начале мая полковник Василий Барков сообщает в Москву: «февраля з (КВ) 22 числа майя по (2) число полку ево стрельцов померло ТЧS (396) человек да бежало з дороги. Осталось З (7) человек. А ныне налицо стрельцов и с поддаточными ТѮ (360) человек (...) В Новобогородицком на караулех ЧГ (93) человек. Больных РКЕ (125) человек (...) А Харьковского и Ахтырского полку черкасы от той же болезни вышли за город и стоят подле города. А мы холопи ваши в городе не держали их для того чтоб они от той болезни все не розбежались. И ныне (...) те черкасы боясь той болезни и упатку конечно хотят бежать. (...) Острогожского и Полтавского полков … в Новобогородицком нет ни одного человека». В начале мая эпидемия ещё не закончилась. Судя по всему, от чумы во время тех трагических событий умерло более четырёхсот человек.
Старуха-смерть косила русских военных, не разбирая их чины: «апреля государи в КS (26) числе в Новосергиевском городе воевода Савостьян Аничков умре. Да апреля государи в I (10) чесле в Новобогор умре дьяк Марка Боженов». Не только военных забирала болезнь. «Новогородицкие жители многие померли ж. А дастольные видя такую болезнь и упадок ратных людей разошлись все врознь». Но и тем, кого болезнь не брала, приходилось несладко: «А которые государь ратные люди и здоровые и те видя такую болезнь и много упадку впали в отчаяние потому государи что в таком малом времени людей померло многое число».
В близлежащей крепости на реке Самаре происходили очень похожие события. К тому же русским воинским людям крымские татары не давали покоя даже во время эпидемии чумы: «Холоп ваш Алешка Ржевской с товарыщи челом бьет. В нынешнем во РЧИ (1690) году майя в А (1) день прибежал в Новобогородицкой из Новосергиевского стольника и полковника Васильева полку Баркова стрелец Федька Артемов. А перед нами холопами вашими сказал апреля в Л (30) день о полдня объявились воинские люди тотаровя из Каменой великою купою по сю сторону реки Самары на руской стороне от Новосергиевского в версте пошли де к малоросийским городам».
Последнее письмо на имя государей от воеводы Ржевского, написанное им 3 мая, открывает нам любопытнейшие подробности о состоянии дел в крепости. Алексей Иванович сообщает: «Ратных людей малолюдно (...) А болят головою и поносом и поесницами и рудою исходят и железы отметываютца и в болезнях с ума сходят. И майя государи в В (2) числе в восьмом часу дни в Новобогородицком загорелась изба где стояли начальный человек иноземец копитан Василей Бук. А от той избы згорела где стояли дьяки и полковники и начальные люди пятнатцать изб да порозжих что построены на житье ратным людям тридцать четыре избы. А ваши великих государей хлебные запасы и полковые ратные всяки припасы и город за помощию Божиею вашими государскими молитвами от того пожару в целости. Только на валу на роскате от того пожару две пищали попортилась. Одну изорвало а другая погнулась. Да под ними станки. Да под третьею пищалью станок же згарел. И мы холопи ваши велели того начального человека от кого пожар начался Василья Бука сыскать и роспросить какими мерами то зазжения где он стоял учинилась. И для сыску иво посылали стольника и полковника Васильева полку Боркова стрельцов трех человек Ивашка Кудрявцова и Гришку …. Ивашку Бокова. И те стрельцы перед нами холопами вашими сказывали тот де начальный человек Василей Бук болен и от болезни сшел с ума и бегал по городу вне ума многие дни. А ныне де чают тою ж болезнью бежал неведома куда». Руда – это кровь. Каким образом «железы отмётывались», я не знаю. Меркнущий разум капитана Василия Бука наверное увидел спасительную соломинку в магии огня.
У меня имеются сведения о том, каким образом в Новобогородицк попало несколько полковых пушек. Из архивного дела РГАДА, ф.210, оп.13, д.1105 узнаём следующее: «Государям (...) бьют челом добренцы салдаты (...) В нынешнем де во РЧЗ (1689) году были они на их великих государей службе в Крымском походе в большом полку с приезду и до отпуску. И будучи на той их государской службе оскудали и одолжали и лошадьми опали. А как боярин и оберегатель князь Василей Васильевич с полками от Перекопа поворотился к Самаре и они де их государскую казну пушки и всякие полковые и пушечные и хлебные припасы от Перекопа до новопостроенного Богородицкого города везли на себе потому что лошадьми они опали». Может быть, это не те пушки, которые пострадали от пожара. Или – они самые. В любом случае, пушки, которые вёрст триста пятьдесят или даже больше пришлось на себе тащить добренцам до Новобогородицкой крепости ровно в те дни, когда в Москве замышлялся тронный переворот, через полгода конечно же оставались там же, куда их приволокли.
В списке добренцев, участвовавших во втором Крымском походе Василия Голицына, а потом тащивших пушки на своих жилах и на толстенных канатах, есть пращур Захара Прилепина Алексей Прилепин и ещё дюжина выявленных предков Захара или их родных братьев. Об Алексее Прилепине и о многих других служилых людях, четыреста и триста пятьдесят лет назад защищавших южные рубежи Российского государства, пишу в книге «СВО XVII века». В ней речь идёт в первую очередь о корнях писателя номер один сегодняшней России Захара Прилепина. Уверен, что в архивах пылятся фолианты, с помощью которых можно найти связи служилых людей различных городов России с Новобогородицкой крепостью времён воеводы Алексея Ивановича Ржевского. Благодаря таким документам, туман истории можно рассеять. Сделать это необходимо для того, чтобы люди понимали, что каждый из них своими корнями создаёт каркас истории, что в этом каркасе переплетены родовые ниточки миллионов ныне живущих людей с пушкинскими, толстовскими, тургеневскими, чеховскими, катаевскими, шолоховскими корнями, с корнями наших замечательных современников. Но выявление таких связей, обнаружение такого каркаса возможно только в том, случае, если интересуешься прошлым своего народа и своим родовым прошлым. В противном случае, скажем, новобогородицкие трагические события весны 1690-го года могут восприниматься исключительно как хоррор-фэнтези, как развлекающая выдумка.
Фрагменты письма умирающего Алексея Ржевского сыну Ивану, как я уже сообщал выше, были опубликованы. Я тоже позволю себе процитировать это письмо, допустив лишь минимальные сокращения. «От Алексея Ивановича сыну моему Ивану Алексеевичю и з женою и з детками поклон. Пиши ко мне о своем здаровьи. И как вас учнет государь миловать. А я на службе великих государей на Самаре в Новобогородицком и с Матюшею жив. Писал четвертою отписку что ратных людей на Самаре стрельцов и ссыльных солдат насилу з двесте человек осталось и то как сонные бродят. Больных стрельцов и салдат сто сорок человек. До тово дошло что на короулех стоять стало некому немочно что(б) неприятельским людем отпор дать есть ли от чего за карой Божьей и придут неприятельские люди. И тебе б о том милости просить у великих государей (…) чтоб они великие государи пожаловали умилосердилися над достольными своими государскими людьми и над казною и над городом. И к боярину и воиводе к Борису Петровичю Шереметьеву (в Белгород) о том я писал чтоб пожаловал умилосердился над нами и велел прислать ратных руских людей хотя бы человек с пятьсот. А черкасы Платовского полку все разбежались. А Харьковского и Ахтырского полку осталось черкас малое число и те все хотят бежать от страху. А Сумской полк давно ушол. А Рыбенского полку не бывало ни одного человека. И тебе о том Иванушка слезно (б) доносить бояром и ближним людем что б они пожаловали милость оказали и донесли до великих государей. А у меня безлюдства великое сталось. Двенатцать человек умерла. Теперь как я влочюсь с великою нуждою. (...) Матвею никакова не чаю чтоб выехать живым. А будет волею праведною Божею случитца мне смерть и тебе бы жить не зафатчивать так де как я жил. Тебе батюшка братью ничем не изобидить. После меня ты братью люби а они тебе почитайте как меня и слуш(айте). Да вам же приказываю с клятвою матери своей а моей жены Анны Игнатьевны ничем ей не кручиньтя и не гневайтя из воли ей не выступайте. Как она укажет так и делайтя в вотчинах и в поместьях и в животах так как она вам повелит и делайтя ково чему благословит тот то изволи безо всякие преки. Так же и в животишках которые остались. А будет великие государи пожалуют которые у Троицы взяты мои денженки и рухледишка отдать и на те бы деньги купить моим дочерям а своим сестрам Аннушке и Машуньки по вотчине. (...) И делитца не спешите покаместа все женятца. (...) И буди на вас и на женах ваших и на детех милость Божия и моей благословение и предаю в сохранение всемогущему Богу».
Также в письме даются распоряжения по конкретным вотчинам, передаются поклоны сватам и родным братьям Алексея Ивановича. Прадед Пушкина Юрий Алексеевич Ржевский не упомянут – но он – один из «братии», о ком после мая 1690 года надлежало заботиться старшему Ржевскому из гнезда Алексея Ивановича. Н.К. Телетова пишет, что отец призывал быть сына «не зафатчивым»: не захватчивым, не жадным. Уверен, что «не зафатчивать», означает: не стать фатом. Фатовство – самодовольное легкомысленное щегольство.
Телетова сообщает в книге «История рода Ржевских»: «Примечательно, что и в «Истории Петра», и в «Записках Моро-де-Бразе» Пушкин не забывает упомянуть о крепости в устье Самары. Он знал о её большом значении для России…»
В письме Алексея Ржевского сыну Ивану речь идёт об имуществе Ржевского, которое было отобрано царём и хранилось в Троице: в Сергиевом Посаде в Троице-Сергиевом монастыре (тогда ещё не лавре). В книге «История рода Ржевских» сообщается, что в Троице-Сергиевом монастыре хранились два сундука с добром А.И. Ржевского. В одном из архивных дел, я обнаружил упоминание о сундуке с богатствами Фёдора Щекловитого. Сундук этот семь лет после казни неудавшегося заговорщика стоял в чулане у одного московского вельможи. От государя на время удалось утаить изделия из серебра заговорщика и полный комплект конской упряжи, украшенный златом-серебром.
В том же архивном деле РГАДА, ф.210, оп.12, д.1897 мной обнаружено письмо ещё одного свидетеля тех событий. Пережив самое страшное, стрелец Василий Мещеряков написал на большую землю своему непосредственному начальнику полковнику Ф.А. Колзакову. «Государь мой милостивой Федар Афонасьевич многолетно и благополучно здравствуй о Христе на многие лета. Пожалуй государь мой прикожи ко мне писать о здоровьи своем. А я о твоем государя здоровьи слышеть желаю по всяк час. (…) И я на службе великих государей в Новобогородицком в болезнех своих жив. Да воли Бога нашего да извесно тебе государю буди полковник Василей Сергеев кончаетца уже и язык отнелся. А окольничей преставился. А в городе у нас малолюдство такое стало что почитай и вороты затворить некому. И орда безпрестанна под город бьет. А город выгорел где ты стоял та сторона вся и гетманской двор и сторшинские дворы по самой козенной онбар. А капитаны многие померли а иные болят. И немецкой полковник Павел Беник умре и два человека начальных людей. А у полковника государь и у меня и у копитанов что не было людей все померли. Пожалуй государь мой батька Федор Афонасьевич причини хотя малым чем хотя бы близ какие люди были. И к Москве государь писали многожды. Знатно что не доходят. За сем писавый Васька Мещеринов премного челом бью из Новобогородицкого майя в З (7) день подписано на той грамотки государю моему Федору Афонасьевичю Колзакову».
Когда разрозненные сведения о каком либо событии удаётся хоть в небольшой степени систематизировать, начинаешь мысленно заново перебирать старинные жёлтые листы с неразборчивыми каракулями или с каллиграфически празднично-аккуратными строками. И тогда примечаешь, как тянутся через столетия, переплетаясь, перепутываясь, одна на другую нажимая, едва различимые, но осязаемые ниточки, идущие из XVII века к Пушкину, к царским вельможам, военным и учёным Аничковым, к адмиралу времён Александра I Павлу Андреевичу и к другим Колзаковым. Тогда же в очередной раз зримо ощущаешь связь между добренцами, воронежцами, белгородцами, козловцами, осколянами, чьи имена в большинстве случаев забыты, тащившими свою солдатскую лямку, не смотря на «моровые поветрия», на бесконечные нашествия крымских «воинских людей» и миллионами ныне живущих жителей Черноземья и других регионов России. Натянутые незримые нити вдруг запускают колокольный звон образов. Представляешь себе, как молодой царь Пётр срывается из Коломенского за несколько часов до покушения. Царь перестаёт восприниматься исключительно извергом и детоубийцей. Он становится бойцом в бесконечной войне на выживание. Потом видишь, как Фёдора Щекловитого везут на казнь и осознаёшь, что Фёдора на эшафот привела именно зафатчивость. Сколько вопросов вспыхивает и гаснет! Всё-таки, Алексей Ржевский участвовал в заговоре или нет? Вряд ли сегодня ответ найдётся. Крутится, крутится калейдоскоп. Невольно представляешь себе, как Ржевский с сыном в сопровождении слуг по осенней распутице едут к берегу Самары мимо Полтавы. Окольничего терзают нехорошие предчувствия. Труднее и, в то же самое время, проще попытаться домыслить, как он пишет своё прощальное письмо к сыну Ивану и ко всей своей большой семье. Проще, потому что известно очень много мелочей и подробностей о тех событиях и то письмо известно. Сложнее, оттого, что самому никогда не приходилось оказываться в обстоятельствах даже близких к тем, в которых оказался Алексей Ржевский, когда за полтора месяца у него на глазах умерло несколько сотен товарищей, когда неотвратимым уже сделалось осознание того факта, что и его земной путь через несколько часов подойдёт к концу.
– Только бы милосердый Господь миловал маво Матюшку!
Господь миловал.
Илл. Новобогородицкая крепость, реконструкция
