Про необходимость новой индустриализации нашей страны взамен утраченной старой я начала писать лет пятнадцать назад, когда Россия вовсю упражнялась в качестве сырьевого придатка Запада. В «ЛГ» в 2013 г. была моя статья под заголовком: «Новая индустриализация?» Показателен тут знак вопроса. Тогда разговоры об индустриализации казались то ли советской ностальгией, то ли старушечьей блажью. Современные и прогрессивные читатели разъясняли мне тоном умственного превосходства, почему новая индустриализация невозможна, да и не нужна: у нас слишком маленький рынок, а для инноваций нужен большой, у нас всё получится дорого и уродливо, зачем это вообще нужно, когда следует просто поделиться с народом природной рентой и т.д.
Нужно. А можно ли?
«Шли годы. Бурь порыв мятежный рассеял прежние мечты», и о новой индустриализации заговорили. А когда началась СВО, о ней захлопотали и залопотали все наперебой, включая астрологический журнал «Оракул». (В апрельском номере за 2024 г. была статья А.Бухтатова под не менее показательным, чем моя давняя статья в ЛГ, заголовком: «Индустриализация или гибель»). Это особенно приятно: небесные светила на стороне индустриализации.
Возврат к идее новой индустриализации – мировой тренд. Глобализация, похоже, не состоялась – значит, отдельные страны должны позаботиться о себе сами, а тут без индустриализации не обойтись. Подобное случилось когда-то с большевиками – левыми глобалистами в современной терминологии. Поначалу-то они, веря в близкую мировую революцию, хотели доверить индустриальную работу пролетариату Германии, но когда мировая революция не случилась – пришлось индустриализировать Россию.
Сейчас не состоялась глобализация. Ни коммунистическая по Льву Троцкому, ни капиталистическая по Жаку Аттали. По-прежнему существуют отдельные страны, как прежде, они конкурируют меж собой, и важнейшим фактором в этой конкуренции по-прежнему остаётся индустрия. Потому Трамп сегодня говорит о реиндустриализации США. Правда, методы у него такие, что нам не подойдут: он, манипулируя топливом и пошлинами, пытается по-пиратски взять на абордаж сохранившуюся европейскую промышленность, а не построить свою. Но важно, что крепнет понимание: без индустриализации – хана. Хочешь быть независимым – индустриализируйся. Как говорил тов. Сталин: «Иначе нас сомнут». Впрочем, задолго до тов. Сталина любимец всех либералов Адам Смит писал: «Страна без развитой обрабатывающей промышленности не может выиграть войну у страны, такой промышленностью обладающей». Это безусловный, неоспоримый факт. Многоотраслевая самодостаточная индустрия – это основа и conditio sine qua non экономической независимости страны.
О том же самом говорил Муссолини в 1937 г.: «Без экономической независимости независимость самой страны находится под угрозой: даже народ, обладающий высокими воинскими доблестями, можно сломить экономической блокадой». (Цит. по: Юлиус Эвола. Фашизм: критика справа). Но Италия в принципе не может быть экономически самодостаточной по причине скудости природных ресурсов: не зря дуче так рвался к колониям.
А вот Россия, обладая всеми ресурсами – безусловно может. Она материально вполне способна создать передовую самодостаточную промышленность и экономику в целом.
Утверждать материальную возможность промышленной и экономической самодостаточности России – значило бы ломиться в открытую дверь. Об этом лучшие умы: Дмитрий Менделеев, Лев Тихомиров, Михаил Меньшиков - говорили ещё на рубеже XIX и ХХ веков. Именно такую задачу и ставили пришедшие к власти большевики, начиная с того момента, когда не оправдалось ожидание мировой революции, т.е. с середины 20-х годов. И цель была достигнута: СССР стал мощной промышленной державой, благодаря чему победил в Великой Отечественной войне и сделался одним из двух мировых центров силы. В процессе т.н. «перестройки» и всего, что за нею воспоследовало, эта промышленность была с мазохистским восторгом разгромлена, и вот теперь стоит задача восстановления и/или строительства заново.
Какие-то усилия предпринимаются, но дело идёт медленно и трудно. Успехи и рост военной промышленности наблюдаются, но это восстановительный рост. То же касается и многого другого. Ведь в 90-е промышленность у нас исчезала не фабриками – отраслями. Недавно, например, обнаружилось, что не производится необходимых всем подшипников. А на днях я прочитала, что военные суда для нас строит Северная Корея: сами – разучились.
Можно ли в настоящее время выстроить заново целую промышленность? Самодостаточную, многоотраслевую, способную отвечать на новые запросы жизни, главное - развиваться на собственной основе?
На этот вопрос можно ответить лишь практически: попробовать и посмотреть. Вполне может статься, что повторная индустриализация невозможна. Иногда мне приходит в голову пессимистическая мысль, что индустриализация – это некий возраст в жизни народа, когда это можно сделать. Проходит этот возраст – и повторить нельзя или неимоверно трудно. Как в жизни человека есть период, когда ребёнок с лёгкостью осваивает любой язык окружающих его людей. А потом этот период заканчивается – и надо с усилиями заталкивать иностранный язык в голову. Есть также наблюдение, что новорождённые младенцы обладают природной способностью плавать, а потом это умение их покидает, и надо учиться.
Но всё-таки хочется верить, что повторная индустриализация возможна. Потому что насущно необходима. Но пока никто не показал сколько-нибудь масштабного примера успешного возвратного движения – от деиндустриализации к индустриализации.
Мне представляется, что главные трудности вторичной индустриализации – не технические, не организационные, не экономические. Они не в машинах и не в рынках сбыта. Они вообще не материальные. Препятствия лежат в области духа. Они – внутри человека.
Industria vs luxuria
Я не верю в исторический материализм с его экономическим детерминизмом. Экономика, безусловно, крайне важна, но она сама определяется сферой духа – господствующими верованиями людей, занятых хозяйственной деятельностью, творящих эту самую экономику. Не обязательно религиозными верованиями, хотя и религиозные верования очень важны, но в ХХ веке человека ведут по жизни скорее не религиозные, а в большей степени идеологические верования, своего рода светская религия. На них основывалась советская индустриализация 30-х годов. В пятилетку тогда веровали, как в слово божье, что многократно и с почтительным изумлением отмечали иностранные и эмигрантские авторы. Представление о том, что советскую индустрию создали иностранные специалисты и зеки Гулага – неверно. Те и другие сыграли свою роль, но без подлинного массового энтузиазма ничего бы не получилось. Это был подлинно религиозный энтузиазм: такие чувства когда-то вели людей в крестовые походы, поднимали на религиозные войны, формировали святых и мучеников за веру.
Адам Смит считал своё «Богатство народов» сочинением по этике, да и о. Сергей Булгаков утверждал, что политэкономия – это прикладная этика. То есть это этика хозяйственной жизни. Попросту говоря, хозяйственной деятельностью люди занимаются на основании господствующих представлений о том «что такое хорошо и что такое плохо», как следует и как не следует жить. Вошедший ныне в интеллектуальную моду Освальд Шпенглер писал: «Всякая экономическая жизнь есть выражение духовной жизни». Это очень верно. Попросту говоря, человек действует согласно своим представлениям, как следует и как не следует жить. Разумеется в рамках предоставляемых судьбой рамок и возможностей.
Каковы сегодня господствующие воззрения на правильный и желанный образ жизни? Каков идеал правильной и праведной жизни? Как всякий идеал, он в полной мере недостижим, но вектор устремлений – каков?
Труд, систематический, утомительный, безальтернативный, труд как образ жизни, тот самый труд, о котором писал Валерий Брюсов: «Единое счастье – работа, /В полях, за станком, за столом, — /Работа до жаркого пота, /Работа без лишнего счета, - /Часы за упорным трудом!», а мы, советские школьники, писали сочинения «Тема труда в произведениях имярек» - так вот этот самый труд всё больше ощущается чем-то убогим, лоховским, недостойным приличного человека. Передового и современного.
Утверждается, да и утвердился уже античный взгляд на труд: это дело рабов, унтерменшей, ну, в крайнем случае, каких-нибудь там условных “таджиков”, а мы, высокоценные мы, приличные и цивилизованные – как-нибудь обойдёмся. И обходятся! А для того, чтобы оправдаться перед самими собой за своё дезертирство с трудового фронта, стало принято думать, что трудиться в ближайшее время и вовсе будет не нужно: скоро всё будут делать роботы, и они сами меж собой решат и договорятся, что и как делать. В эдаком роботском междусобойчике. А мы – отойдём в сторонку: наработались уже. Начиная с приснопамятного Лёни Голубкова, необычайной любовью пользуется идея нетрудового пассивного дохода, ренты. Удаётся лишь некоторым, мечтают – все.
Вы заметили: сегодня в разговорах, на встречах одноклассников и однокурсников не принято хвалиться трудовыми свершениями. Сегодня хвалятся отдыхом: частым, затейливым, иногда почти утомительным, но всегда – отдыхом. «Отдыхать» - это ключевое слово эпохи.
Ощущение такое, что белое человечество массово ушло на пенсию и принялось отдыхать за все предыдущие утомлённые поколения. Как герой телерекламы, который, будучи школьником, мечтает стать пенсионером и получать льготы от банка - заказчика рекламы. Труд сегодня не почётен, не престижен, не желанен, не слишком-то уважаем. Ну, как необходимость его ещё можно перетерпеть, но стремиться к нему… нет, это для лохов.
Во всех развитых странах складывается прослойка бездельной молодёжи, своеобразная субкультура дезертиров трудового фронта.
Недавно парнишка-шестиклассник, житель нашего подмосковного посёлка, рассказал мне анекдот. Отец спрашивает сына: «Скажи, сынок, кем ты мечтаешь работать?» - «Я? Мечтаю? Работать?» - изумляется отрок.
А вот не анекдот, а реальность жизни.
Я в школе, в нашей станице в Сальской степи. Беседую с пятнадцати- шестнадцатилетними учениками, пытаясь понять, есть ли среди них те, кто намеревается получить сельскую профессию и по ней работать. Мы планируем организовать подготовку таких работников прямо в нашем хозяйстве. Ребята всё милые, симпатичные, в беседу вступают охотно, на вопросы отвечают, не стесняясь. Девчонки говорят, что хотелось бы стать учительницами, медсёстрами. Мальчишки – сначала отслужить в армии, а там видно будет.
- Да не хотят они работать! Вообще не хотят, - напрямки сообщает мне, оставшись наедине, директор школы, симпатичная молодая женщина. – Не хотят работать! - ещё раз повторяет она, словно желая в этом твёрже увериться.
- А жить как же? – удивляюсь я. – Чем они надеются зарабатывать?
- Ну, у семей какие-то заработки есть: приусадебное хозяйство, сдача в аренду земли, доставшейся после раздела совхоза. (Это правда: мы арендуем такие участки. – Т.В.) Так что с голода не пропадёшь. А вообще-то нынче все грезят о карьере топового блогера. Сидишь дома перед компьютером, ну там покривляешься на камеру, а денежки - рекой.
- И много у нас в станице таких успешных блогеров? – удивляюсь я.
- Да ни одного нет. А мечта - есть. И ребята грезят такой карьерой.
Такая духовная атмосфера радикально противоречит самой идее индустриализации. Напомню, что само слово industria исходно означало человеческую добродетель - трудолюбие; в дальнейшем это слово было перенесено на машинную промышленность. В знаменитых поучениях Бенджамина Франклина фигурирует слово industry для обозначения трудолюбия. Так что трудолюбие и индустрия – понятия очень близкие, родственные. Для работы в промышленности – в любом качестве, в том числе и в качестве организатора и владельца предприятия - требуется, в самом деле, большое трудолюбие.
Когда я была маленькая, мы жили в Егорьевске, где отец был директором станкостроительного завода. Когда он уходил на работу – я ещё спала, когда возвращался – уже спала. Потом я пошла в школу и стала видеть папу чаще – по утрам. Так работали все руководители промышленности вплоть до самого верха. Прочтите под этим углом зрения замечательную книжку Александра Бека «Новое назначение» - о жизни сталинского промышленного наркома. Между прочим, в воспоминаниях американца Ли Якокки «Карьера менеджера» описан тяжёлый повседневный труд руководителя автомобильного завода.
В сочинениях средневековых моралистов понятие industria противопоставлялось понятию luxuria – роскошество, т.е. жизнь без труда, полная удовольствий и разнообразных приятностей. Не такую ли жизнь каждый день пропагандирует телереклама, массовая культура, все эти истории из жизни звёзд и т.п.? Именно такую, и никакую иную! Посмотрите, чему учит самое народное из искусств – телевизор. Надо непрерывно что-то жевать, испытывая «райское наслаждение» и «пусть весь мир подождёт», отправляться в увеселительные поездки, заводить и строить отношения. А работа… как-то она не вписывается в сияющую картину мира, ежеминутно транслируемую всей мощью телевидения, массовой прессы, соцсетей и т.д. . Не случайно родилось шутливое присловье: «Работа-работа, перейди на чат-бота!».
Для индустриализации такой настрой не годится.
Индустрия – это очень трудное дело. Недаром современные предприниматели не сильно-то стремятся что-то производить. И дело тут не только в неблагоприятных условиях, отсутствии «длинных денег» и т.п., а просто в том что это требует гигантского труда. А трудиться – неохота. В этом, как привило, не признаются даже самим себе, но это так. Современный типичный предприниматель готов… ну, повстречаться с нужными людьми, порешать вопросы, но чтобы вставать рано поутру и начинать крутить колёса своего предприятия, и так каждый день на протяжении многих лет – это увольте!
Сегодня ценится жизнь непринуждённая, по фану и по приколу, а работа в окружении трёх К: кофе, кондиционер, клавиатура. Где при этом не надо отвечать ни за какой физический результат, а от любой проблемы можно отболтаться или, на крайняк, отписаться. В промышленности это невозможно.
Промышленная работа трудна и неприятна именно тем, что является её неотъемлемым, имманентным свойством: ответственностью, серьёзностью, дисциплиной. «…труд на фабрике, хотя бы она принадлежала самим рабочим, - всегда подневольный, в зависимости от машины», - писал Л.Толстой в статье «Рабство нашего времени» (1900 г). Его можно обзывать реакционером, но многое он схватывал очень верно и выражал прямо, без виляния. Работа на производстве – тяжела, хотя бы она и происходила в чистом, светлом и сколь угодно автоматизированном цеху. Тяжела она постоянной включённостью в процесс, ответственностью за всё происходящее. Притом ответственностью не перед начальством, а перед сутью вещей.
Духовная деиндустриализация СССР
Многие думают, что деиндустриализация России началась в 90-е годы, когда заводы иногда прямо-таки рушили, чтобы расчистить место для более лёгкой и доходной деятельности. Но это был заключительный этап. Наша деиндустриализация имела и латентный, доклинический период.
Кто-то из мудрых немцев сказал: война начинается гораздо раньше, чем выстрелит первая пушка, она начинается в душах людей. Я думаю, что там же начинаются все общественные процессы без исключения. В душах, в сознании людей начиналась и деиндустриализация нашей страны. Духовная деиндустриализация началась, как мне представляется, в середине 60-х годов, продолжилась в 70-х, приобрела законченный вид в 80-х. Работать на заводе, в промышленности стало немодно. Непрестижно. Мода и престиж – это вовсе не легкомысленный пустяк, которым интересуются только молодые модные свистушки. Это концентрированное выражение духа эпохи. Именно поэтому нашу индустрию развалили даже с неким облегчением.
Задолго до этого, в 70-е годы, а то и раньше, передовые, центровые на завод идти не хотели. Профессия инженера, прежде максимально престижная, приобрела привкус чего-то устарелого, консервативного, тривиального. И в технические учебные заведения шли со всё меньшим энтузиазмом. Поступить в рядовой технический вуз становилось всё легче и легче. Модными постепенно становились гуманитарные специальности: те самые юристы-экономисты, да хоть переводчики.
В скандально-знаменитом романе В.Кочетова «Чего же ты хочешь?» один из главных героев, молодой человек по имени Феликс, выучившись на инженера, идёт работать… вы не поверите, куда – на завод! Он – сын руководящего папы, заботливой мамы, его могли бы устроить в НИИ или в иное какое непринуждённое место, где не надо гнать план, отвечать за работяг. А он - в цех! Этот поступок уже тогда ощущался как очень нетипичный, почти эпатажный. Шёл 1969 (!!!) год. Запомним эту дату.
При этом квалифицированный и умелый рабочий в машиностроительной отрасли в 70-80-е годы зарабатывал примерно в два раза больше, чем его ровесник – т.н. «молодой специалист» - выпускник вуза. Соответственно 250 и 120 руб. Очень квалифицированный фрезеровщик, например, зарабатывал гораздо больше. У нас в компании уже в этом веке работал дворником бывший фрезеровщик одного из важных заводов в Запорожье. Он имел личное клеймо качества, обучал пэтэушников, зарабатывал до 700 руб., любил съездить с женой и детьми в Москву – развлечься. Этот тип запечатлён в до сих пор популярном советском фильме «Москва слезам не верит» в образе Гоши. Шахтёры, нефтяники зарабатывали ещё больше, но их я не знала лично, а вот что делалось в машиностроительной отрасли – об этом много знала от родителей и их друзей: мои родители были инженерами-станкостроителями, всю жизнь трудились в этой отрасли, отец стал крупным руководителем, работал директором нескольких заводов, в совнархозе и в министерстве. В моё детство мы жили в Егорьевске, в заводском доме; все тамошние жители работали на том же заводе «Комсомолец».
«Платите нормально и все будут работать»
Так говорят очень многие, с кем доводилось говорить об индустриализации.
На самом деле, говорить: «Всё дело в зарплате: платите больше – и все будут работать» - легкомысленно и неверно. Положим сегодня за 120-150 тыс. на конторское место работодатель сможет выбирать претендентов, а на промышленное – придётся поискать желающего работать. Так что всё не так просто и элементарно.
Из многих бесед с самыми разными людьми об индустриализации я вынесла любопытное наблюдение. Когда человек говорит: «Платите больше – и все к вам придут», он имеет в виду всех за вычетом одного. Себя самого. Какие-то другие, не-я, придут, а я… я, пожалуй, отсижусь в уголке. И вообще, при чём тут я? У нас, слава Богу, не Гулаг, не тридцать седьмой год: куда хочу – туда и иду, и вообще отстаньте от меня с вашей индустрией.
К тому же никто не может платить какие-то совершенно гигантские деньги за промышленную работу, когда на свете есть дешёвые труженики из Третьего мира, ныне прозванного Глобальным Югом. Этих тружеников привозят сюда. Моя дочь недавно получила грамоту за успехи в энергетике. Я сильно удивилась: она вроде была историком-востоковедом. Оказалось, успех её состоял в завозе из Индии тружеников для работы на уральских шахтах: наши не идут. Кстати сказать, на ЗИЛе ещё в 80-е годы трудились вьетнамцы.
Если можно избежать промышленной работы – её избегают.
Такая же история – за границей.
В начале века моя компания закупала резиновые коврики, производимые в Ирландии, в Дублине. Фабрика эта существовала не одно десятилетие. Потом её хозяин, с которым мы подружились, начал эпопею по переносу производства в разные места – в Румынию, в Прибалтику и в результате этих манёвров бизнес развалился и сгинул. Ещё когда он только начинал эту эпопею, я недоумевала и спрашивала: зачем он это делает? Что, ирландская рабочая сила слишком дорогая? Я тогда, начитавшись «экономикса», полагала, что заплати больше – и к тебе непременно придут те, кто тебе нужен. Помнится график в каком-то давнем учебнике: за такую-то зарплату к тебе придут 10 человек, за такую-то 100, а за такую-то 10 000. Но Джим развеял иллюзии. Он сказал, что ирландцы просто не хотят работать на фабрике. Ни за какие деньги, т.е. в принципе не рассматривают индустриальный труд как образ жизни. Помню, у него толклись литовцы, но и с ними как-то не сладилось, литовцы ушли куда-то шоферить, а мой Джим обанкротился.
Сегодня постепенно исчезает социально-психологический тип – заводчанин. Так происходит во всех передовых странах. Этот тип был во всех индустриальных странах и везде же исчез или активно исчезает.
Американский политик и публицист Патрик Бьюкенен в нашумевшей лет двадцать назад книжке «Смерть Запада» («The Death of the West») писал важную вещь. Главное богатство Америки – это честный и трудолюбивый рабочий-протестант. Не предприниматель, заметьте, не банкир или иной какой воротила бизнеса – рабочий. Сейчас, по мысли Бьюкенена, его нет. Нет как психотипа. А без этого парня сделать Америку снова великой – не выйдет. То же наблюдается и у нас. Ни квалифицированных рабочих, ориентированных на промышленную работу, ни техников и инженеров – просто-напросто нет в значимых количествах.
Зато появилась целая социальная прослойка бездельной молодёжи. Не безработных, не уволенных откуда-то и находящихся в поисках нового места, а тех, для кого незанятость – это жизненная позиция и образ жизни. Иногда они развлекаются тем, что лечатся от каких-то истинных и выдуманных психологических недугов, иногда – бездельничают просто так, без теоретической подкладки.
Цифры впечатляют. Так, Федеральное агентство по делам молодежи «Росмолодёжь» сообщило, что почти 5 млн. молодых россиян сознательно бездельничают – нигде не работают, не учатся и не проходят стажировку. Всего в РФ около 37 млн. человек в возрасте до 35 лет, следовательно, почти 13% из них – являются последователями «NEET». В русскоязычной среде их называют поколением «НЕТ» или поколением «Ни-ни». Подобный образ жизни стал целой субкультурой. (NEET – это сокращение not in education, employment, training – не образование, не работа по найму, не трудовая подготовка; ni-ni, полагаю, от испанского ni tabajo, ni estudio – ни работа, ни учёба). Мы в достойной компании передовых стран. По данным Евростата, уровень безработицы (правильнее сказать – незанятости, потому что безработный – это тот, кто ищет работу) среди молодежи до 25 лет в странах ЕС — 14,6%. А, к примеру, в Испании, как сообщает газета El Confidencial, нет занятия у каждого четвёртого молодого человека. По данным Банка Италии, в стране насчитывается почти 2,2 млн молодых «ни-ни» — это 23 процента от всей молодежи страны. Выходит, почти каждый четвёртый молодой итальянец не учится и не работает.
Что делать? И кто будет делать?
Если мы хотим провести повторную индустриализацию, нам надо радикально изменить всю духовную атмосферу общества.
Nota bene. Я не призываю это сделать и вообще никого ни к чему не призываю: это не мой стиль и не мой темперамент. Я лишь указываю на условия, при которых индустриализация – возможна. При невыполнении этих условий, при сохранении наличной духовной атмосферы и господствующего психологического настроя никакая индустриализация невозможна. Да, можно построить сколько-то заводов, но индустриализация как целостное явление, как способность народа разрабатывать и производить нужную ему технику и технологии – нет, не возможна.
Что же потребно для индустриализации? Намечу несколько пунктов.
Первое. Для индустриализации нужно разработать идеологию (по сути – светскую религию) труда и организовать её повседневную трансляцию в общество. Эта идеология хорошо блокируется с традиционными ценностями, которые сейчас пропагандируются. В сущности, долг и труд – это и есть главнейшая традиционная ценность, ныне размытая, осмеянная и забытая.
Во главе угла должен стоять не отдых, расслабон и «райское наслаждение», а труд, свершения, достижения. Гедонистическая жизненная философия не совместима с индустриализацией. Идеалом должна стать не жизнь богатых бездельников (как это есть сейчас), золотые унитазы и перстни ценой в четырёхкомнатную квартиру, а трудовые достижения. На обложки журналов должны вернуться изобретатели, доярки и хлеборобы, а не популярные кривляки и удачливые кокотки. (Опять-таки: ни к тем, ни к другим не имею ни малейших претензий – просто для индустриализации потребны иные персонажи). Гламурных персонажей и богатых бездельников не должно быть в качестве ролевой модели; если они и могут появляться в СМИ, то только в качестве объекта осмеяния и презрения.
Разумеется, для того, чтобы этого достичь, потребуется не просто цензура, а постоянно и целенаправленное руководство государства со стороны государства всеми сторонами духовной жизни общества.
Необходимо организовать умелую и повседневную пропаганду именно таких ценностей – труда и долга. Эта пропаганда должна быть тотальной. Это звучит ужасно, особенно для интеллигентского уха, но это так. Вообще, всякая успешная пропаганда – тотальна, например, пропаганда непрерывного потребления, отдыха, расслабона – в настоящее время тотальна, т.е. она не допускает противоположного контента. Тотальной должна быть и пропаганда труда и долга. В свободной конкуренции ценности труда и долга всегда проиграют ценностям отдыха, расслабона и жизни по приколу. Это всё равно, как предложить первокласснику выбрать между просмотром мультиков и решением задач по арифметике – совершенно ясно, что выберет большинство.
Второе. При разработке новой Конституции (а без этого не обойтись) надо включить туда всеобщую обязанность трудиться. Кто не способен трудоустроиться самостоятельно – тому помогать, организовать общественные работы. У нас много потенциальной рабочей силы, только она не трудится, потому приходится завозить гастарбайтеров.
Когда-то Андрей Фефелов в одной из своих бесед в «Завтра» недоумевал: после Великой Отечественной войны лиц трудового возраста было меньше, чем теперь, а страну отстроили. А теперь – надо завозить «таджиков», а без них работать некому. Да, так и есть. Вообще, наличие и отсутствие какого-то ресурса – вещь относительная.
Третье. Следует радикально перестроить всю систему школьного обучения. Не косметические изменения, не новые предметы или изменение количества часов на старые – нужно изменить всю духовную атмосферу школы, её стиль. Не развлекалово, а долг и труд должен лежать в её основе. Об этом хорошо пишет математик Алексей Саватеев. Никаких «прав ребёнка», никаких вопросов «А зачем мне это нужно?» - школа должна быть строгой и авторитарной; не случайно по-латински ученик назывался discipulus: без дисциплины ничему толком не научишься. Основа дисциплины – безмерное, нерассуждающее уважение к учителю. Без этого слово учителя ничего не будет значить.
Четвёртое. Отменить старшие классы. После 9-го (лучше 8-го) все уходят из школы и поступают в ПТУ, техникумы, лицеи – кто куда. Гуманитарных специальностей должно быть ничтожно мало, раз в сто меньше, чем сегодня. 30-летний мораторий на подготовку переводчиков и журналистов; возможно ещё кое-кого. После техникума, ПТУ кто-то идёт на завод, кто лучше учился – идут в технические вузы учиться на инженеров. Эти будущие инженеры должны иметь с самого начала предусмотренное рабочее место.
Сегодня в отношении выпускников 9-го класса повторяют ту же ошибку, что когда-то делали в СССР: в ПТУ – «выгоняют». Выгоняют худших. А лучшие – остаются в старших классах. Это придаёт среднетехническому образованию привкус второсортности. А оно должно стать нормой, потому что для большинства производимых в обществе работ необходимо именно твёрдое среднее специальное образование. Мой отец говорил, что их, молодых инженеров, послевоенной поры учили, что на одного инженера на производстве должно приходиться три техника. В 70-х годах, когда он это говорил, соотношение было близким к обратному.
Не подлежит сомнению, что множество всякого рода имитативных «эколого-филологических» университетов должны быть твёрдой рукой закрыты или переведены в статус народного университета культуры. (Тогда они через пару сезонов закроются сами по себе – за отсутствием клиентуры).
Пятое. Для индустриализации необходимо отменить или резко ограничить ренту всякого рода, «пассивный доход» и т.п. Люди должны преимущественно жить на текущую зарплату, которая, разумеется, должна быть достойной. Должен быть большой налог на доход от сдачи квартир. Сегодня я знаю людей, которые живут сдачей нескольких квартир, доставшихся по наследству, при этом не работали ни-ког-да. При том, что есть множество единственных детей, которые ходом вещей оказываются «наследниками всех своих родных», как Евгений Онегин, и легко могут не работать.
Строя страну труда и государство трудящихся, надо прекратить или сильно ограничить фондовый рынок и вообще всякую возможность делать деньги из денег. Сегодня главные заказчики рекламы – банки, которые внушают «малым сим», что источником богатства является не труд, как учил когда-то всеми забытый эконом Вильям Петти, а – банк. Несите ваши денежки – и всё будет отлично. Вот это надо прекратить.
Вообще, финансовый сектор – антагонист производственному. Среди американцев распространена конспирологическая версия, что Джон Кеннеди когда-то понял, что чрезмерное разбухание финансового сектора в дальнейшем приведёт к деиндустриализации Америки (как оно и случилось). Не желая такого исхода, он бросил вызов «банкстерам» и за это поплатился. Так ли это – мы не узнаем никогда, но что финансисты – антагонисты производственникам – это точно.
Когда-то индустрия была построена на Западе преимущественно членами протестантских сект, а у нас – старообрядцами. Те и другие – люди истово верующие, трудолюбивые, воздержанные. (Сергей Булгаков, между прочим, считал, что старообрядцы сыграли в нашей экономике ту же роль, что и протестанты в западной. Я помню, в начале 90-х годов в журнале «Вопросы философии» была опубликована его переписка с Максом Вебером на эту тему). Для того, чтобы воссоздать индустрию, необходимо в какой-то мере воссоздать ту духовную атмосферу труда и долга, которая питала исторические индустриализации.
Если это удастся – индустриализация возможна. Нет – она не состоится.
