Скромные Чернецовы

Золотой век русской цивилизации совпал с правлением царя-инженера Николая I. Не будучи гуманитарием, он благоволил к искусствам – при нём расцвела поэзия, и Александр Пушкин писал о государе: «Его я просто полюбил: / Он бодро, честно правит нами; / Россию вдруг он оживил / Войной, надеждами, трудами». В те годы писать стихи пытались все – от поручиков до светских львиц. Активно развивалось театральное мастерство – царили Василий Каратыгин, Александра Колосова, Михаил Щепкин, Варвара Асенкова.

В прозе и драматургии блистал малороссийский парубок Николай Гоголь с его мистической хтонью и язвительным злословьем. Молодые художники ездили стажироваться на запад. Россия была привлекательна и для иноземных деятелей искусств.

Граф Сергей Уваров сформулировал триединство русской идентичности: «Православие. Самодержавие. Народность», а сам государь выступил дизайнером придворного платья для фрейлин – с кокошником, фатой и боярским шиком. Николай продолжил дело своей бабушки – Екатерины и, в отличие от неё, довёл дело до конца. Свирепствовала цензура? Она была не столь кромешной, как о том болтают господа-либералы всех выводков и мастей. Если уж пропустили «Ревизора», где высмеиваются представители власти, то о каких жестоких мерах идёт речь? Сам Николай промолвил: «Ну и пьеска! Всем досталось, а мне — более всех!» Монарх чувствовал ту грань, которая отделяет строгость от тирании, как понимал он, что полнейшая свобода иной раз превращается в свободу от совести.

Братья-художники Григорий и Никанор Чернецовы нынче малоизвестны широкой публике, однако, в своё время они считались крепкими пейзажистами и входили в интеллектуальный бомонд - украшением пушкинского кабинета была работа Никанора Чернецова «Дарьяльское ущелье». Вспомнить – наша задача. В Государственной Третьяковской Галерее сейчас проходит небольшая выставка братьев Чернецовых, приуроченная к 220-летию со дня рождения Никанора Чернецова.

Пейзаж, как отдельный жанр проявился не сразу – долгие века он служил дополнением к религиозным и мифологическим сюжетам или, допустим, к портретной живописи, когда аристократ позировал на фоне своего парка. Лишь со второй половины XVIII столетия натурные ландшафты, поля да реки сделались интересны образованной публике. На волне призыва Жан-Жака Руссо: «Назад – к природе!» возникла целая плеяда пейзажистов, изображавших «естественные» виды. Эта мода не прошла и мимо России, но господа заказывали пейзажи в Италии, Франции, Англии, а русских образцов было куда как меньше. Успехом пользовались «ведуты» – от итальянского veduta – вид, точка зрения. Это – подробно-тщательное изображение местности. Братьев Чернецовых часто именуют зачинателями русской пейзажной темы. Выдающийся искусствовед Абрам Эфрос называл их «отцами русского пейзажа», отмечая, что «…путешествия Чернецовых по стране, особенно совместная поездка по Волге в 1838 году, оказались для русского искусства первым широко распахнутым окном на облик родной страны».

Это не совсем так. Допустим, крупным пейзажистом был Максим Воробьёв, а Чернецовы с благоговением продолжили его линию. Они являли красу родных мест, а заодно – привозили свои работы из многочисленных вояжей. На выставке представлены картины, посвященные Российской империи – Санкт-Петербургу, Поволжью, Крыму, Кавказу и зарубежным странам – Италии, Палестине, Египту.

Братья родом из города Лух, что в Костромской губернии. Отец слыл уважаемым человеком – иконописцем и владельцем мастерской. Он-то и обучил ребят азам искусства. Возможно, Чернецовы так бы и остались местными умельцами, если бы Фортуна не распорядилась иначе. В Лух прибыл Павел Свиньин – издатель, журналист, географ, историк и просто богатый аристократ. Он заметил способности Григория – старшенького из Чернецовых и взял с собой в столицу, дабы представить его Обществу поощрения художеств. При поддержке влиятельного Общества юного провинциала зачислили в Академию вольнослушателем – его ментором стал тот самый пейзажист Максим Воробьёв. Младший Никанор пошёл по проторенному пути – прибыл в Петербург и обучался в воробьёвском классе. Чернецовы быстро вошли в когорту востребованных мастеров. Как правило, они работали по-отдельности – совместных картин не так уж много.

В экспозиции представлено роскошное полотно Григория Чернецова «Парад по случаю окончания военных действий в Царстве Польском 6-го октября 1831 года на Царицыном лугу», где художник проявил себя не только в качестве пейзажиста – здесь масса узнаваемых лиц, в том числе и сам венценосец. На гигантском групповом портрете - около трёхсот известных персон, что делает «Парад…» ценным документом. Список героев утверждал лично государь и, благодаря этому легко судить, кого император счёл важными и нужными людьми. Помимо знаменитостей, там есть купцы, крестьяне, и ремесленники – Николай всегда пёкся о народном единстве. Изначально от Чернецова требовался «…вид в ту меру, как писана картина Франца Крюгера „Парад в Берлине“». Наш мастер перещеголял немца и это отметили все созерцатели полотна.

Ещё одна эпичная вещь Григория Чернецова - «Парад по случаю открытия памятника Александру I в Санкт-Петербурге 30 августа 1834 года». Николай Павлович с детства благоговел перед Александром, считая его эталоном правителя. Памятник был задуман в виде колонны и спроектирован Огюстом Монферраном по заказу Николая I, пожелавшим увековечить победу царя-ангела над дьявольскими силами Бонапарта.

Торжество началось богослужением у подножия колонны, которое проводилось по аналогии с молебном, устроенным русскими войсками в Париже в день православной Пасхи 1814 года. Мероприятие оканчивалось грандиозным зрелищем – парадом. В нём участвовали полки, отличившиеся в Отечественной войне. Этот момент празднования и запечатлел Григорий Чернецов, как обычно скрупулёзный, умелый, точный и при том – восторженный. Тут нет портретных сходств – и приглашённые, и участники составляют некую сплочённую массу. Что характерно, значительное место на полотне отведено низкому, но выразительному небу, где сквозь тучи сквозит нежно-хрустальная голубизна.

Никанор пребывал на вторых ролях – ему не давали пышных госзаказов, но, тем не менее, он ценился, как мастер. Среди экспонатов – замечательные виды Крыма, написанные младшим Чернецовым. Он вояжировал там по приглашению генерал-губернатора Новороссийского края графа Михаила Воронцова. Из поездки трудолюбивый художник привез более трёхсот акварелей и ряд картин маслом. Солнечные пространства, земля, напоённая ароматами, яркие цветы – всё это запечатлевалось Никанором. Великолепна картина «Ай-Петри» - феерия тончайших оттенков, от бледно-голубого до прозрачно-зелёного и жемчужно-серого. Утро в горах. Воздух – кристально-чист. На переднем плане – погонщик волов и телега. Случайный путник на фоне безбрежности. В тех же тонах написана и «Ялта» - белый городок, паруса и море. Всё пронизано романтикой ветра. «Вид Каралезской долины» - здесь уже сочные, земные краски – интенсивно-зелёный, коричневый, тёмно-жёлтый. В правом углу картины – татарские женщины в национальных одеяниях. Никанор охотно контактировал с местным населением, примечая нравы и обычаи.

Не менее привлекателен был Кавказ – с одной стороны, мятежный регион, с другой – волнующие горы и бурные воды. «Здесь тучи смиренно идут подо мной; / Сквозь них, низвергаясь, шумят водопады», - как сказал Александр Пушкин. В экспозиции представлена кавказская серия Чернецова-младшего. «Кавказ Вид Тифлиса», «Вид Кутаиси», «Путешественники в предгорьях Кавказа» — это сага о неповторимой красоте кавказской натуры.

Братья регулярно ездили в творческие командировки за рубеж – то вместе, то поврозь. Конечно, их прельщала Италия, родина искусств. Чернецовы ездили туда и писать «виды», и постигать всю ту гармонию, каковой обладают картины, скульптуры, здания Ренессанса. А ещё - пути-дороги, непременно ведущие в Рим, тёплый климат, виноградники, смешливые брюнетки – всё это было дивным откровением.

В итальянских городах Чернецовы писали и зарисовывали типовые ведуты – заказчиков интересовали не впечатления и дуновения, а чётко отражённый Колизей или ещё какие Термы Каракаллы. Тому пример – «Форум» Григория Чернецова. Ничего лишнего – дотошная прорисовка, где внимательное копирование важнее света, цвета, настроения. «Форум» не навевает мысли - он смотрится, как иллюстрация к учебнику.

Столь же правильно и, увы, безлико выглядит «Внутренний вид собора Святого Марка в Венеции» Никанора Чернецова. Автор фиксирует своды, неф, колонны. Для живости он добавляет посетителей – допустим, итальянку в белом головном уборе «товалья». Впрочем, картина Чернецова-старшего «Вид на Везувий» пронизана духом – это не лишь местность близ опасной горы. Тут есть глубокое чувство, где безмятежность слита с тревогой. Везувий тревожил всех – и ученых, и творцов, и обывателей, а в бульварной прессе мелькали «страшные рассказы» о том, как вулкан снова пробудился и лавою накрыл окрестности.

Египет – это загадочная притягательность и одновременно ужас перед заупокойной магией. Древнеегипетские чудеса открылись в начале XIX столетия – тому способствовали походы Наполеона и труды Жана-Франсуа Шомпольона. Увидеть пирамиды – настоящий туристический шик, а кому сие было недоступно, тот довольствовался ведутами. «Сфинкс» Григория Чернецова – технически отличная, но суховатая вещица, как раз для того, чтобы соблазнить покупателя. На выставке можно увидеть «Мечеть Гама Абу Мандур в Розетте на берегу Нила» Никанора Чернецова и ещё несколько его акварелей на тему египетских жемчужин.

Александр Бенуа в своём фундаментальной труде о живописи XIX столетия обрушился на Чернецовых с недобрым критиканством: «То, что Чернецовы могли быть с Венециановым в общении и находиться под его влиянием, лучше всего доказывают их первые перспективы всяких дворцовых зал и комнат, исполненных тихо и добросовестно, с любовью и большой тонкостью в рисунке и отношениях. Впоследствии Чернецовы попали в круг влияния Максима Воробьёва и принялись блуждать по всему белу свету, писать бездушные ведуты всевозможных, совсем не понятых ими Амальфи и Босфоров».

О вкусах, разумеется, не спорят – особливо с Бенуа, но Чернецовы честно занимали свою нишу, были в фаворе у высшего света и - проявляли христианскую скромность. Да! Скромность являлась их отличительной чертой, хотя её трудновато сохранять, когда картины хвалит сам Николай I.