Замыслы произведений Александра Введенского всегда были радикальны и дерзки, но в небольшой поэме «Сутки» (1934 г.) он, кажется, превзошёл самого себя, претендуя на воссоздание первозданного мира внутри себя посредством поэтической медитации. Чтобы приобщится к его полноте требуется молитва, упоминания о которой в «Сутках» неоднократны.
Немаловажно, что настроение «Суток» определяет исключительно редкое для Введенского состояние покоя и умиротворенности. В чем нетрудно убедиться, прочтя этот исключительный на фоне других его сочинений текст.
О т в е т. Вбегает ласточка.
В о п р о с. Но кто ты ласточка небес,
ты зверь или ты лес.
Н е с у щ е с т в у ю щ и й о т в е т л а с т о ч к и.
Я часовщик.
В о п р о с. Но кто тебя здесь повстречал
в столичном этом мраке,
где вьются гнёзда надо мной,
где нет зелёных листьев,
и страждет человек земной,
спят раки,
где моря нет?
Где нет значительной величины воды.
Скажи кто ты?
Тут мрак палат.
О т в е т л а с т о ч к и.
Я солдат.
Я солдат.
Сбегает ночь с вершины горной.
Вершина пребывает чёрной.
Звезда нисходит с небосклона.
Он пуст
как куст.
В о п р о с. Не небосклон ли ты жалеешь,
когда на нём как планета алеешь,
заменяя собой звезду,
упавшую сию минуту
в рощу.
О т в е т л а с т о ч к и.
Стал небосклон пустым и чистым
как небосвод.
Прохладу Бог послал,
день встаёт.
В о п р о с. Проходит час времени.
О т в е т. Проходит час времени.
В о п р о с. Похож ли ветер на цветки,
на маргаритки и тюльпаны.
О т в е т. Сидел старик.
Из рук он делает щитки
для сохраненья глаз
от блеска.
В о п р о с. Похож ли ветер на скамью?
О т в е т. Понятное над нами всходит утро,
за пищей хочется лететь
и рассуждая мудро
петь.
В о п р о с. Скажи кто прав,
я
или
вершины трав.
И кто без чувств лежит как яблоко.
О т в е т. Мы чуем камни просыпаются,
они заводят разговор,
они как листья осыпаются
с вершины благородных гор.
Пустые числа оживлены
сиянием от нас уходящей луны.
День наступает,
мир растёт.
В о п р о с. Ах ласточка ты коршун.
Столица здесь.
Здесь мира нет.
Здесь моря нет.
Поеду лучше в Оршу.
Л а с т о ч к а.
Не есть ли море лучший мир.
Не есть ли море лучший мир.
Он рос.
С п р а ш и в а ю щ и й.
Ласточка что нам делать?
Ты сама задаёшь вопрос.
Твои меняются черты.
Скажи где ты?
О т в е т. Снег был зимой числом.
Он множествен.
Теперь в ручье кивать веслом
ты можешь.
В о п р о с. Проходит час времени.
О т в е т. Проходит час времени.
В о п р о с. Не избегают ли нас.
О т в е т. Проплыли тучи синие как краска.
Жук пробежал. Трава подвинулась на точку
за этот час. Ногой ударил муравей
упавшую звезду как незначительную точку,
и в море плыл корабль, передвигаясь проще
простого.
Кто нас может избегать?
В о п р о с. Не обегают ли нас.
Мы посторонние места
что дороже смерти.
Смотри с пустынного моста
хочу волнам я крикнуть верьте,
и я к тебе приду вода
в гости.
О т в е т. Безупречная вода.
Она бежит бездонные года,
она стоит на месте миг,
печаль ей незнакома.
Она под каждою ложбиной дома.
Она ленивица.
Она просторна.
Она горда,
она тверда,
она бесспорна.
Она отсутствие луча.
В о п р о с. Шипит брошенная в ручей свеча,
из неё выходит душа.
Плачет кинутый в воду крот
и слепыми глазами читает небосвод.
И рыбак сидящий там где река
незаметно превращается в старика.
Быть может он боится блеска.
О т в е т. Чернеет всё,
день кончился.
Ещё раз
на бранном месте
где происходила битва
вновь опускается молитва.
Тут совершается молитва.
С вершин травы роса стекает.
Жук спать идёт. Звезда мелькает.
Планетами вновь полон небосклон.
Меркнет море. Где муравей, зрит волны он.
Он потирает лапой точку песка.
Плывёт потушенная рыба.
Сутки прошли.
В о п р о с. Похож ли лес на ночь.
Деревья есть частица ночи,
дубы есть звёзды, птицы влага,
листья ответ.
В лесу отсутствует крушение.
О т в е т. Сутки прошли.
Сутки прошли.
Зашумела листва.
Между началом поэмы и её концом и вправду проходят сутки, заявленные в названии. Но это только верхний, чисто формальный слой действия, отнюдь не определяющий всё богатство её содержания.
Первые слова поэмы, ознаменованное появлением ласточки, звучат странно – ведь ласточки не бегают, они летают, и сразу же следует не менее странный вопрос, обращённый к ней: «Но кто ты, ласточка небес? Ты зверь или ты лес», а затем ещё более странный ответ, странный тем более, что он назван несуществующим: «Я часовщик».
Кто такая эта ласточка, которая отвечает – и на первый взгляд часто невпопад – на вопросы, задаваемые тем, кто однажды назван как Спрашивающий? Она в контексте западной культуры, несомненно учитываемым Введенским, давно приобрела значения символа, обозначающего перемену. И хотя таких перемен в «Сутках» более чем достаточно, мы оставим этот символ побоку, допустив вместо этого, что она – человеческая душа, антиномически разрешающая в диалоге с собой дело выбора между временем и вечностью, гармонией и хаосом (эту борьбу выражает присутствующая в тексте антитеза, правда, неразвернутая, но отражённая в рифме битва-молитва, и при этом ласточка позиционирует себя как солдата) и дальше будем рассматривать написанный Введенским текст в рамках этой гипотезы, то ласточка может обрести черты творца, перевоссоздающего мир посредством поэтического делания. Это делание, как и в Книге Бытия, происходит через извлечение из пустоты, обозначенной поначалу как темнота, скрытых или даже покамест не существующих смыслов. Свидетельством чему – вопрос:
кто тебя здесь повстречал
в пустынном этом мраке
где вьются гнёзда надо мной,
где нет зелёных листьев,
и страждет человек земной,
…где моря нет?
Где нет значительной величины воды,
имеющий ввиду, очевидно, мрак пред жизни, а дальнейшие описания свидетельствует о ещё одной задаче ласточки: возобновления хода исчезнувшего времени.
Ответ ласточки: «Стал небосклон пустым и чистым как небосвод», можно интерпретировать так: движение мира во времени, беря за исходную текущую минуту, происходит как бы вспять - от теперешнего опустевшего, пустота которого вовсе не изначальная данность - к первозданной чистоте того, который постепенно наполнялся содержанием в первые дни Творения. «Проходит час времени», дважды подряд отмечают при этом и отвечающий, и спрашивающий, несколько спустя произносится точно такая же фраза. Этот час времени, употребляемый здесь Введенским, должен, очевидно, в сознании читающего сопрягаться с греческим эоном, т.е. неопределённым периодом времени – и в том же терминологическом контексте, что и период первотворения в Книге Бытия, где он определён как день, сутки адекватны периоду Творения из-за личности автора, у сознании которого в акте творчества возникает его собственная модель в виде поэтического универсума. Возможно ли такое? Да, если есть желание внешнее время превратить во внутреннее, которое никуда не течет и поэтому идентично вечности. Посему: «День наступает, мир растёт».
Ещё одним косвенным свидетельством того, что именно сейчас и здесь происходит творение ещё не существующего в этом месте поэмы мира, являются последующие слова спрашивающего: «Столица здесь». Т.е. – именно здесь центр появляющегося мира, хотя «здесь мира нет, здесь моря нет», - т.е. нет ничего, с абсурдирующим, обычным для Введенского добавлением – «поедем лучше в Оршу». Показательно, что в этом месте происходит временная смена ролей двух беседующих, так как здесь ласточка из отвечающего превращается в вопрошающего, задавая значимый, дважды повторенный вопрос: «Не есть ли море лучший мир? Он рос», а под иероглифом моря подразумевается, скорее всего, бесконечность существования, после чего, по свидетельству спрашивающего, ласточка приобретает какие-то другие, прежде неведомые черты, пребывая при этом ещё и невидимой, что таит в себе, на мой взгляд, помимо прочего и глубочайшие смысловые значения, затрагивающие область богословия, и, в частности, вопрос о бытийной троичности по образцу Троичности Бога, а заодно о сущности и существе. В связи с этим стоит отметить, что и само построение «Суток» в виде прямых вопросов и непрямых ответов напоминает начало Книги Бытия, а именно беседу Творца с Самим Собой, точнее - со Своими Троичными Ипостасями во время творения мира из ничего. Именно в этом месте ласточка, верная своей привычке отвечать непрямо, неожиданно начинает рассуждать здесь о числе, причём о числе единственном как о множественном, присовокупляя сюда ещё и слова о неожиданно открывшейся причастности собеседника к нему:
Снег был зимой числом.
Он множественен.
Теперь в ручье кивать веслом
ты можешь,
а затем объявляет ещё и о причастности к ней всего появляющегося и обживающегося в только что проступившем из темноты мира. «Кто нас может избежать», - говорит она, в этот раз - редкий случай - прямо отвечая на вопрос Спрашивающего: «не избегают ли нас»? Далее идёт перечисление обживающихся в только что появившемся пространстве природных явлений, существ и даже неодушевленных предметов:
Проплыли тучи, синие как краска.
Жук пробежал. Трава подвинулась на точку
на этот час. Ногой ударил муравей
упавшую звезду как незначительную точку,
и в море плыл корабль, передвигаясь проще простого.
Эти появления постепенно заполняют пустоту, чьим присутствием отмечено начало поэмы и свойственную временами и самой ласточке. «Кто там без чувств лежит как яблоко?» – вопрошает спрашивающий у ласточки, после того, как перестал ее узнавать и видеть. Яблоко, служащее отсылкой к теме первородного греха, здесь скорее всего образ сознания, ограниченно осознающего и слышащего будущий мир на уровне внутреннего слуха, но пока не видящего его, поэтому естественна далее фраза о пустых числах, отмеченных влиянием уходящей от отвечающего и спрашивающего луны – от нас, как не забывает отметить ласточка.
С не осознающим свою силу сознанием связан и начальный вопрос, обращенный к Ласточке: «кто ты, ласточка небес, ты зверь или ты лес», иными словами – возможная апелляция к нему с целью выяснения его природы. Зверь – это тело, обуреваемое плотскими желаниями; что же касается леса, то он, как окажется в дальнейшем, заключает в себе образ совокупности идей едва ли не в платоновском их понимании, одна из которых подтверждена пришествием в мир Воплотшегося Слова, победившего смерть, о которой так много говорится в «Сутках» и где подражание акту Божественного Творения тоже выражается в виде совокупности знаков предметного мира подобно буквам медленно и самой по себе сочиняющейся книге, по мере написания которой они проясняются в самом конце поэмы:
Деревья есть частица ночи,
дубы есть звезды, птицы влага,
листья ответ.
Предшествующий этим определениям вопрос: «похож ли лес на ночь», в дальнейшем своем продолжении одновременно заключает в себе и ответ, ибо его деревья, как сказано раннее, есть частица ночи. Слова: «в лесу отсутствует крушение» гасят наметившуюся и начавшую было разрастаться эсхатологическую тему, выраженную если и не в совсем мрачных, то, во всяком случае, с оттенком безнадежности, образах: «Чернеет все, день кончился. Меркнет море. Плывет потушенная рыба. Сутки прошли».
Что касается неоднократно возникающего в поэме образа воды, то он, по всей вероятности, служит знаком времени, соприкасающегося с вечностью, ведь и само время, а с ним и понятие конечности, появилось, по замечанию Кьеркегора, вследствие первородного греха, став в определенном смысле ее заместителем. Поэтому, наверное, с появлением в тексте темы воды, одновременно возникает тема смерти: «Мы посторонние места», говорит вопрошающий- посторонние, как это не парадоксально, проявляющемуся как бы из негативной пленки фотографии, вот почему вопрошающий смотрит в воду с пустынного моста. Ещё далее проникновение смерти в отличающейся чертами вечности мир на каком-то отрезке поэмы становится главенствующей темой:
Шипит брошенная в ручей свеча,
из нее выходит душа.
Плачет кинутый в воду крот
и слепыми глазами читает небосвод.
И рыбак сидящий там, где река
незаметно превращается в старика.
Быть может он боится блеска.
Блеск вечности для неверующего человека нестерпим. Но не для верующего. Поэма начинается картиной мира, лежащего во мраке и заканчивается постепенным всплытием из него, недаром в самом конце поэмы «планетами вновь полон небосклон», и «еще раз / на бранном месте / где происходила битва / вновь опускается молитва» - все потому, что «в лесу отсутствует крушение». Отсутствие крушения можно понять как отсутствие конца создаваемого мира. В «Сутках» Введенского к семи слитым в один и подошедшим к концу дням добавляется тень дня восьмого внутри созидающего себя в молении человеческого сознания, и за счёт этого неоднократное всплывание мира из мрака небытия. И одновременно - возвращение его к изначальной чистоте, полноте и гармонии.
