Самым известным датчанином мира, несомненно, является Ганс Христиан Андерсен (1805–1875), чьи сказки переведены более чем на сто языков. А вот следующим за ним по популярности, как представляется, должен идти абсолютно нерусский по своим родителям, то есть по крови (отец — датчанин, мать — немка), но столь же истинно русский по своему духу Владимир Иванович Даль (1801–1872), тоже не чуждый сказкам человек, 225-летие со дня рождения которого мы отмечаем 22 ноября текущего года. Конечно, сам Владимир Иванович — собиратель и составитель "Толкового словаря живого великорусского языка" в четырёх томах (1863–1866) — такое причисление себя к представителям датского народа не одобрил бы, а скорее всего даже с возмущением отверг, как всегда делал при жизни: он-то себя считал и называл исключительно русским, ничего общего не имеющим с родиной своих предков. И даже во время посещения Копенгагена в 1817 году в составе экипажа 20-пушечного брига "Феникс" на вопрос тогдашнего принца Датского (а с 1839 года — короля) Кристиана VIII о знании языка юный гардемарин Даль отвечал отрицательно. Так что в оригинале ни "Русалочку", ни "Огниво", ни "Снежную королеву", ни другие произведения "датчанина номер один" наш предполагаемый "датчанин номер два", скорее всего, не читал. Как следует из дат жизни этих знаменитостей, они — современники и практически ровесники, но не были лично знакомы и вряд ли даже знали друг о друге. Во всяком случае, у Владимира Ивановича были иные интересы и приоритеты — прежде всего язык русского народа и его фольклор, которые появились и оформились далеко не сразу.
Старший сын врача (урождённого Йохана Кристиана) Ивана Матвеева сына Даля, в юности имевшего славу полиглота и в этом качестве даже послужившего с 1787 по 1789 год придворным библиотекарем у императрицы Екатерины II, родился в Луганске, где тогда имел практику его отец. Впоследствии, когда тот получил место старшего лекаря Черноморского флота и право обучать своих детей "за казённый кошт", Владимир и его младший брат Карл в 1812 году (в год Отечественной войны, оказавшей гигантское влияние на становление русского национального сознания) были отправлены получать образование в петербургский Морской кадетский корпус. Впрочем, годы этой учёбы и последующей службы в качестве офицера Черноморского флота (где, напомню, служил и его отец) не были отмечены какими-либо знаковыми событиями — разве что они укрепили во Владимире Дале природную и вдобавок ещё воспитанную родителями склонность к организованности и порядку да стали началом его литературной деятельности (романтическая поэма "Вадим", датированная 1818 годом, неопубликованная и несохранившаяся). Зато поразившее будущего языковеда по пути из Северной столицы в столицу Черноморского флота Николаев слово "замолаживать" в значении "пасмурнеть", "клониться к ненастью", записанное им 3 марта 1819 года и положившее начало будущему Словарю, относится именно к этому периоду.
После смерти отца в 1821 году Даль некоторое время продолжал вести жизнь молодого морского офицера, активно вращался в местном "свете", занимался литературными опытами, в том числе театральными, а некоторые из его пьес даже ставились, так сказать, на самодеятельной сцене, в кругу его знакомых (сохранились их названия: комедии "Невеста в мешке" (1821) и "Медведь в маскараде" (1822)). Но в 1823 году он "отличился" (или недоброжелатели попытались ему таким образом "удружить" — этот спор вряд ли когда-нибудь окажется разрешён) весьма скабрёзной эпиграммой, задевавшей командующего Черноморским флотом адмирала Алексея Самуиловича Грейга и его любовницу Юлию Кульчинскую. Длившееся несколько месяцев разбирательство по этому делу закончилось, можно сказать, благополучно для разжалованного было в матросы Даля (ряд источников даже утверждает, что свою роль здесь сыграли сложные отношения между императором Александром I и адмиралом Грейгом, якобы использовавшим Черноморский флот и всю Новороссию как свою личную вотчину, в чём ему, шотландцу, активно помогали англичане, взаимовыгодный контакт с которыми был налажен через ту же Кульчинскую, причём таинственная, окружённая множеством домыслов и легенд смерть императора в Таганроге в конце 1825 года тоже связывается с этим конфликтом), — в итоге его "всего лишь" перевели с Черноморского флота на Балтийский, да ещё и с присвоением очередного чина лейтенанта, однако под арестом всё время следствия он посидел.
На Балтийском флоте Даль прослужил тоже недолго: с весны 1824-го по 1 января 1826 года, когда он подал прошение об отставке с военной службы и поступил на медицинский факультет Дерптского университета. Сыграло ли здесь какую-то роль восстание декабристов и последовавшие репрессии против причастных к нему или же налицо просто случайная близость дат — неведомо: в материалах по этому делу Владимир Иванович Даль практически не упоминается, следствие в его отношении не велось, и поступление в студенты-медики — так сказать, по отцовским стопам — прошло у будущего автора "Словаря…" без проблем. Хотя вольнолюбивый характер Даля, его организованность в быту, проявленные ещё в истории с эпиграммой на Грейга (её оригинала дознаватели так и не нашли), а также многие дальнейшие эпизоды жизни оставляют пространство для допущений в этом отношении. Известно лишь, что, поступив в университет, бывший морской офицер не только с головой окунулся в "буршевский" стиль жизни (из его воспоминаний: "Никаких розог, никакой неволи!"), тщательно изучал хирургию (коллегой и другом Даля по alma mater был знаменитый впоследствии Николай Пирогов) и стал вхож в круг поэта Василия Жуковского, но и напечатал в журнале А.Ф. Воейкова "Славянин" (1827, часть 2, № XXVI) два своих стихотворения: "Отрывок из длинной повести" и "Совет молодым моим друзьям" — произведения в художественном отношении, мягко говоря, не выдающиеся, но, во-первых, отражающие совершавшийся тогда в отечественной литературе переход от романтизма ("Отрывок…") к реализму ("Совет…"), а во-вторых, уже отмеченные особым, чутким вниманием их автора к словам и их созвучиям:
"Лишь смеркается день — и приветливо тень
И вблизи, и вдали устлалась на земли…"
("Отрывок…")
Жуковский, кстати, не поддерживал поэтических устремлений Даля и советовал ему сосредоточиться на прозе. Однако и с той всё получилось не так гладко. Если опубликованная в журнале Н.А. Полевого "Московский телеграф" (1830, № 21–22) повесть "Цыганка" не стала литературным событием, но получила благожелательные критические отзывы тогдашних авторитетов (Н. Греча, Н. Полевого, П. Плетнёва и других), то с первой книгой "Русские сказки, из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные Казаком Владимиром Луганским. Пяток первый" (1832), принятой было лично ректором Дерптского университета в качестве диссертации на соискание учёной степени доктора филологии, ситуация сложилась куда неприятнее: это издание вызвало неудовольствие III отделения ("В ней содержатся насмешки над правительством, жалобы на горестное положение солдат и прочее") и дошло до императора Николая I, который распорядился автора арестовать, произвести у него обыск, а тираж изъять и уничтожить. Проведённые тогда в заключении сутки навсегда остались самым тяжёлым воспоминанием в жизни Владимира Ивановича, даже более мучительным, чем многомесячное нахождение за девять с лишним лет до того под "судом Грейга". Спасло его, как сейчас утверждается, найденное при обыске "особенное свидетельство" за подписью генерала Фёдора Ридигера, подтверждавшее заслуги Даля в ходе польской кампании 1831 года, а также факт его участия (в качестве военного врача) в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов, из-за которой студенту-медику пришлось завершить обучение (ему специально предоставили возможность защитить диссертацию на степень доктора медицины, а "оператором" (хирургом), по утверждению того же Пирогова, Даль оказался прекрасным, с равной уверенностью владея как правой, так и левой рукой) и отправиться применять полученные знания и навыки в полевых условиях действующей армии. Император дерзкого сказочника простил, направив в Оренбург чиновником особых поручений в канцелярию военного губернатора Перовского, давнего знакомого А.С. Пушкина.
Но ещё до всех этих событий автор "Русских сказок…" со свежеотпечатанным экземпляром приходил в гости к "солнцу русской поэзии" (для этого знакомства он даже не воспользовался неоднократно предлагавшейся ему ранее рекомендацией Жуковского), и тот с восторгом встретил гостя-литератора, наверняка уже заочно известного ему через многочисленных общих знакомых, бегло просмотрев его книгу, а увлечение Даля записями русских слов, пословиц и сказок горячо приветствовал и "благословил", подарив рукопись своей сказки "О попе и о работнике его Балде" с автографом: "Твоя отъ твоихъ! Сказочнику казаку Луганскому, сказочникъ Александръ Пушкинъ". Опять же, случайно так получилось или нет, но именно в Оренбург собирать материалы для работы над "Историей пугачёвского бунта" (заодно — и для повести "Капитанская дочка") отправился Пушкин, проведший три дня в городе и Бердской слободе, а его недавний петербургский знакомый, уже обустроившийся там со своей юной женой (в начале 1833 года перед отъездом на новое место службы 31-летний Даль по любви женился на 17-летней Юлии Андре), во многом поспособствовал результативности поездки. Они вместе посещали "пристанище" Пугачёва в Берде, встречались со старожилами — очевидцами крупнейшего крестьянского восстания в России XVIII века, и после этой поездки до конца пушкинской жизни Владимир Даль оставался одним из его лучших друзей, пытался как врач спасти поэта от ставшего смертельным при тогдашнем уровне развития медицины ранения на дуэли с Дантесом, к нему Александр Сергеевич обращал свои последние слова, ему подарил свой золотой перстень-талисман с изумрудом. И далевский "Словарь…", содержащий около 200 тысяч слов и зафиксировавший становление русского языка в качестве единого национального, вобравшего в себя лексику разных диалектов и говоров нашего народа, всех его слоёв и сословий: как "образованных", так и "необразованных", — такое же достояние Русского Мира, русской цивилизации, как и творчество Пушкина. Дальнейшими этапами фиксации пути нашего языка в историческом времени можно считать словари Ушакова (1935–1940) — уже как языка межнационального общения всех народов СССР — и Ожегова (1949) — как одного из мировых языков после Победы 1945 года. Но даль русского языка впервые со всей ясностью проявилась через словарь Даля, к тому же предварённый его же сборником русских пословиц, поговорок, заговоров и других малых фольклорных жанров (паремий) "Пословицы русского народа" (увидевшим свет в 1862 году, когда утратил силу вынесенный Николаем I запрет на подготовленное ещё в 1853 году издание), а также сборником русских народных сказок А.Н. Афанасьева (1855–1863), почти треть объёма которых составляют тексты, записанные Далем и переданные Афанасьеву по решению созданного в том числе и Владимиром Ивановичем (он был одним из 17 его "отцов-основателей") в 1845 году Русского географического общества (РГО). Такая фольклорная, "художественная" составляющая русского языка — его уникальная характеристика среди всех языков мира, и в данном отношении роль Владимира Ивановича Даля столь же велика и неоценима, как и роль его современника и друга Александра Сергеевича Пушкина. И бесконечную даль русского языка В.И. Даль на протяжении вот уже более полутора веков распахивает перед каждым его носителем.
Илл. А. Ф. Преснов




