На презентацию сборника "Горькие слёзы" Ольгу затащил знакомый пиарщик Виталий. "Приходите, — упрашивал он, — пресса очень нужна! Поддержите православного писателя Тишаева".
В давние времена Ольга сотрудничала с церковным изданием. Опыт был интересным: божьи люди могли, например, заказать статью и забыть о ней. На претензии, что потрачены время и силы, отвечали, что трудиться надо "во славу Господа".
Но Виталий очень просил выручить. И она обещала; правда, нетвёрдо.
Ольга сильно опоздала — на работе, как назло, образовался аврал — пришла, когда "торжественная часть" закончилась и народ повалил в сводчатый подвал старинного особняка на банкет.
— Помолимся! — скромно сказал пунцовый от волнения Виталий.
Народ чинно перекрестился. Стали садиться, двигая тяжёлые деревянные стулья.
Банкетом распоряжался высокий, статный мужчина в дорогом костюме, в рубашке с выпущенным воротом.
Стол был постный — среда.
После первых чествований ладный малый в косоворотке спел "Вьюн над водой" и "Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам".
За столом было много мужиков с лицами охранников, казаков в форменной одежде, людей в штатском с хорошей выправкой. "Галёрка", где сидела Ольга, угрюмо пила, угрюмо закусывала и не отличалась православным смирением. Рефрен скупых высказываний был в стиле "проторговали страну!" и т. п.
После пятого или шестого тоста слово взял Виталий:
— Год Лошади наступает, и я хочу пожелать всем нам…
Православные за центральным столом зашикали на него:
— Какой год Лошади! Это язычество!
— Я знаю, — не сдавался Виталий, — но всё равно, я родился в год Лошади, это мой год…
— Овёс тогда жуй! Хомут надевай! — православные требовали от упорствующего Виталия чистоты веры.
— Кто это? — спросила Ольга у своего соседа, вислоусого казака в вышиванке, указывая на представительного распорядителя.
Казак усмехнулся:
— Мы все зовём его "дядя Ваня".
Ольга дождалась, когда выпили за трудолюбие лошади, чтобы она "пахала и пахала" на благо Отечества, не падая в борозде, и подошла к "дяде Ване":
— Вы приняли такое деятельное участие в презентации "Горьких слёз". Вы уже знакомы с этой книгой?
— Нет, я только Евангелие читаю.
— Не похоже, что только Евангелие, — не удержалась Ольга.
Дядю Ваню внезапно понесло:
— Я работаю в газовой корпорации, руководю одной из "дочек". Живу в Барвихе. А за жену свою я кого хочешь могу убить.
— Да? — удивилась Ольга такой агрессии (вот тебе и чтение Евангелия!).
— Так и сказал своим дружкам: убью!.. Не посмотрю, кто вы, что вы. Правда, Дарья?
Жена-красавица (южнорусский тип), зрелая дама в соболиной горжетке, покорно улыбнулась.
— Народ у нас разный собирается, сами видите, — продолжал дядя Ваня. — Всех привечаем. Не сортируем на беленьких и чёрненьких.
— А визитку вашу можно?
— А у меня нету!
"Неужто думает, что я буду деньги просить?!"
— Зачем визитка?! Кому надо, меня и так найдёт, — зачастил дядя Ваня, уловив перемену в её настроении. — Я старинный монастырь окормляю с давних времён. И вот этих православных, — он обвёл рукой застолье, — тоже. А вы знаете, что писатель Тишаев — офицер с бывшего атомного крейсера, распиленного на металлолом?!
— Тут уж точно, остаётся только горькие слёзы лить…
— Выпьем за служилых людей — людей в погонах и духовенство! — дядя Ваня поднял бокал с шампанским. — Выпьем за государевых людей! И по-нашему, по-славянски, три раза: гип-гип ура! Ура! Ура!
Застолье, уже изрядно подогретое алкоголем, дружно грянуло здравицу.
— Хотя, — доверительно говорил он Ольге после того, как смолк шум сдвигаемых бокалов и пьяные возгласы, — последние государевы люди кончились при Брежневе, дальше пошёл шлак, торгаши…
— А вы?
— Что я? — не понял дядя Ваня.
— Вы — государев человек?
— Я сейчас всех могу на мороз выгнать, если захочу! И пойдут, как миленькие, никто и не пикнет. Но я себя смиряю.
— Это самодурство, барство.
— Да, — свесил голову на грудь дядя Ваня. — Я вообще — редкая сволочь. Ну, сколько проживём, столько и проживём. Я выпил сегодня много, и вообще много пью…
— Заметно.
— А книг я не читаю. Пусть другие трудятся — пишут, читают. А я — нет. От книг смущение в душе, вроде как в трамвае едешь.
— А вы в мерседесе любите.
— Да! — взревел дядя Ваня, — и это крест мой, если хочешь! Легко не грешить, когда у тебя ничего нет, никаких соблазнов! Гол как сокол. Трусы да лифчик. А тут гора денег, попробуй её побори!
— Мои соболезнования, — усмехнулась Ольга.
— Все мысли про них, окаянных. Как сберечь, как детям передать? Внукам. — забубнил дядя Ваня.
— Крепкая семья — наша традиционная ценность, — напомнила Ольга.
— Зубоскалить, ёрничать много ума не надо! — огрызнулся дядя Ваня. — А у меня кругом шакальё голодное бегает, зубами клацает. Санкции, опять же, будь они неладны.
— Тут надо выбирать: либо деньги, либо Россия, — вырвалось у Ольги. "Ой! Сейчас он меня звезданёт по физиономии — и все дела".
Дядя Ваня тяжело уставился на неё. Глазки его, подёрнутые серой мутью, будто ловили фокус, борясь с алкогольным безумием.
— Вали отсюда.
— Спасибо за интервью.
Виталий, пылая румянцем, провожал её до гардероба.
— Спасибо, что пришла, главное, книга хорошая, проникновенная. Почитай. Автор — православный.
— Да-да. Не согрешишь — не покаешься, каков поп — таков и приход, всяк сверчок — знай свой шесток и т. п.
— Не язви, пожалуйста! Мы — люди маленькие, наше дело — не ухудшать карму!
Под звуки нестройной песни, доносящейся из застолья ("Врагу не сдаётся наш гордый "Варяг", пощады никто не желает…"), Ольга вышла в морозную московскую ночь. Вечер удался! И с элитарием пообщалась, и за честь Отчизны посражалась. Вместо распиленного атомохода. Во внутренних водах, так сказать.
Книгу Тишаева, роскошно изданную, на мелованной бумаге, Ольга на следующий день передарила Люсе-бухгалтеру. Та сказала, что читает только детективы, но знает, кому отдать: у неё есть знакомый батюшка, ему будет приятно, тем более что "вещь новая, в товарном состоянии".
От редакции:
У прекрасного писателя, друга нашей газеты Лидии Сычёвой юбилей. Многая и благая лета, дорогая Лидия Андреевна!
