Когда тема этого доклада уже была заявлена и принята организаторами конференции, пришло осознание, что необходимо её расширить и вести речь уже не только о русской поэзии, но о русской литературе в целом, вступившей ныне, на мой взгляд, в весьма сложный и весьма ответственный период своей истории, некую противоположность такому хорошо известному и уже устоявшемуся в литературоведении термину как «золотой век», связанный прежде всего с именем Александра Сергеевича Пушкина. В своё время А.И. Герцен сказал, что «на призыв Петра Великого образоваться Россия через 100 лет ответила колоссальным явлением Пушкина» (чаще это высказывание цитируется в версии С.Л. Франка: «На реформы Петра Великого Россия через сто лет ответила колоссальным явлением Пушкина»). Здесь не мешает уточнить, что само явление Пушкина (который уже в середине XIX века был назван «наше всё») стало ответом не столько на петровские реформы сами по себе, сколько на весь более чем столетний период от начала петровских реформ и Северной войны до Отечественной войны 1812 года, завершённой разгромом наполеоновского «нашествия двунадесять языцех» и бурным ростом русского национального самосознания — ростом, который затронул практически все слои отечественного общества, но прежде всего — высшие, дворянские, где, собственно, и начался своего рода «термоядерный синтез» традиционной русской культуры, народной и православной, с достижениями культуры европейской, тех самых «двунадесяти языцех» (не исключая из их числа и английский язык). При этом всё, что в Европе к XVIII-началу XIX века существовало в неких достаточно строго очерченных временных и пространственных рамках: классицизм, сентиментализм, романтизм, натурализм, реализм и т.д., — усваивалось и перерабатывалось этой русской средой всё сразу и вместе, как некая целостность. И, может быть, главное в столь очевидном — русским тогда было чему учиться у «передовых» на тот момент европейцев, было что усваивать и перерабатывать из результатов их развития: материального и духовного.
Результатом подобного синтеза в сфере культуры, собственно, и стала вся русская литература XIX-XX столетий. А вот с нынешним «антизолотым веком», который наступил после уничтожения СССР, ситуация, можно сказать, обратная — тем более, что прямым истоком её стали не победы 1812-го или 1945-го годов, а катастрофа 1991-го. Хлынувшая в российские пределы «рыночная» волна до того долгое время запретного идеального продукта: как отечественного, так и зарубежного производства, — не столько удобрила и напитала почву нашей культуры, сколько смыла и растворила её плодородный слой — повсюду, не исключая и литературу, к тому же одновременно претерпевшую новую, вторую в истории — после «революции Гутенберга» XV века — смену доминирующих материальных носителей информации, с бумажных, типографских на компьютерные, электронные. И важным теперь — такой парадокс! — оказалось не столько то новое, что появлялось и возникало в нашей культуре, подвергнутой информационно-смысловому и ценностному рыночному «потопу», сколько то, что в условиях этого «потопа» смогло устоять и выжить. Принимать и усваивать России из западных богатств, этих так называемых «общечеловеческих ценностей», оказалось нечего, однако для проявления, осознания и фиксации даже этого простого факта понадобилось время, причём немалое. А осмысление того, что именно смогло устоять и выжить, по каким причинам и с каким функционалом — уже не предмет для критики, но ещё не предмет для литературоведения — по большому счёту даже не начато. Проведение СВО, а теперь и обнародование «файлов Эпштейна», как раз окончательно констатировали тот факт, что рука западной цивилизации, за которую в разных её одеждах: национал-прогрессистских, коммунистических, либеральных и т.д., — так или иначе держалась наша страна, наша цивилизация со времён Петра и даже ещё раньше, со времён первых Романовых, — эта рука, по сути, больше никуда не ведёт и не зовёт, это уже рука если не мертвеца, то «зомби» или маньяка, грозящего нам даже не смертью, но тем, что «хуже смерти».
Конечно, такая трансформация западной цивилизации связана прежде всего с процессом её расчеловечивания, ныне имеющим не только этический, но уже и технологический характер. Либерал-глобалистские модели будущего, разработанные и предложенные от имени Запада — например, такие, как концепция «Великого сброса» или «Большой отмены» (Great Reset), от создателя и бывшего главы (1971—2025) Давосского Международного экономического форума Клауса Шваба и его соавтора Тьерри Маллерет, или связанные с тем же герром Швабом концепции «четвёртой промышленной революции», «инклюзивного капитализма» и т.д. — ранее проходили бы по разряду явных антиутопий, сейчас же речь идёт о том, что сама исключительная субъектность человека как представителя биологического рода Homo sapiens даже не может, а должна быть изменена, даже не ожидается, а прогнозируется появление «нечеловеческих» субъектов-носителей сознания в рамках таких проектов, как:
«Трансчеловечество» — направленные изменения вида Homo sapiens путём использования биотехнологий, в том числе «генной инженерии».
«Постчеловечество» — интеграция Homo sapiens с неорганическими компонентами нано-, микро-, макро- и даже мегамасштабов.
«Альтчеловечество» — создание искусственных систем, обладающих свойствами самосознания, самоотражения и саморазвития как минимум на сопоставимом с Homo sapiens и человеческими сообществами уровне без использования биогенных элементов.
Нам уже известно такое явление, как «искусственный интеллект», и нас вовсе не удивляет, что многие тексты: не только предметно-логического характера (статьи, диссертации и т.п.), но и «художественные произведения», включая стихи, в настоящее время принципиально способны создаваться (вернее, генерироваться) опосредованно, на основе вариативной «копипасты» ранее созданных образцов-аналогов, без личного, «живого» участия человека, как не удивляют и «диалоги» с виртуальными ассистентами-роботами типа яндексовской «Алисы» или «чат-ботами» типа ChatGPT. Не буду здесь касаться темы, которую некогда Сёрен Кьеркегор обозначил фразой «Дьявол поселился в типографской краске» и рассуждать о том, какого рода и какой природы субъекты, не исключено, поселились в современных компьютерах, имитируя для нас «искусственный интеллект» — вернёмся к русской литературе, русской поэзии и творчеству Юрия Поликарповича Кузнецова, которое со времён «Атомной сказки» (1968), поставившей неожиданную, но бесспорную точку в тогдашнем жарком споре между советскими "физиками" и "лириками", на протяжении последующих 35 лет жизни поэта и вот уже почти четверти века после его смерти остаётся на виду и на слуху не только ценителей поэзии, но и гораздо более широких слоёв нашего общества. И происходит это прежде всего потому, что в его произведениях, на мой взгляд, предчувствуются и рассматриваются как раз те вызовы, с которыми наше общество, наша литература и наша поэзия в полной мере сталкиваются только сегодня или даже с которыми им ещё только предстоит столкнуться в обозримом будущем. Про однобокость и недостаточность чисто научно-технического, технологического прогресса, заявленного «Атомной сказкой», уже упоминалось. Своего рода поэтическим манифестом нынешнего «антизолотого» века, переживаемого русской литературой, на мой взгляд, может служить стихотворение Юрия Кузнецова, написанное им в 1980 году, напомню здесь его текст:
Для того, кто по-прежнему молод,
Я во сне напоил лошадей.
Мы поскачем во Францию-город
На руины великих идей.
Мы дорогу найдём по светилам,
Хоть светила сияют не нам.
Пропылим по забытым могилам,
Прогремим по священным камням.
Нам чужая душа — не потёмки
И не блеск Елисейских полей.
Нам едино, что скажут потомки
Золотых потускневших людей.
Только русская память легка мне
И полна, как водой решето.
Но чужие священные камни,
Кроме нас, не оплачет никто.
Практически та же тема ограниченности и неприемлемости западной цивилизации как образца и примера для Русского Мира с других художественных ракурсов раскрыта поэтом также в стихотворениях "Тегеранские сны" (1978), "Петрарка" (1986). Здесь весьма важной представляется проблема русской самоидентификации, тесно связанной с отрицанием этой либерал-глобалистской «матрицы». А есть ли что взамен? И что? Остаточное историческое обаяние уже явно обанкротившейся западной цивилизации, с её «общечеловеческими» ценностями всё ещё велико, а какой-то полноценной альтернативы ей пока не сформировано. И в этом отношении, конечно, чрезвычайную важность представляют собой феномены советской «деревенской прозы» и её поэтического эквивалента: «тихой лирики» 1950-х—1980-х годов — как первые художественно состоятельные попытки сформировать «незападный» образ будущего. Причём попытки, в ходе которых не один-два «властителя дум» и даже не ограниченная группа «мастеров культуры», а целые слои общества заявили о неприятии как послесталинского советского проекта будущего с обещанием «построения коммунизма в одной, отдельно взятой стране», так и проекта «конвергенции», вхождения СССР вместе с подконтрольным ему «социалистическим лагерем» в общее с Западом, при главенствующей роли последнего, либерал-глобалистское будущее. Это неприятие носило по большей степени идейно-эстетический характер и не было оформлено политически, что во многом определило его поражение на том историческом этапе, но и в таком своём виде оно выступало достаточно мощным фактором жизни нашего общества, а имена виднейших представителей «деревенской прозы»: Фёдора Абрамова, Валентина Распутина, Василия Белова, Василия Шукшина, а также, в меньшей мере, «тихой лирики»: Николая Рубцова, Владимира Соколова, Анатолия Передреева и других, — стали своего рода символами и паролями для тех наших соотечественников, кому претило последующее торжество «рыночных отношений», этого всеобщего «купи-продайства» в новой, постсоветской российской действительности, — торжество, к которому впоследствии оказался краем, и даже широким краем, причастен ряд корифеев этого направления — таких, например, как Виктор Астафьев или Сергей Залыгин. Что, впрочем, не отнимает у них ни присущего им писательского мастерства, ни читательского признания — только добавляет, в исторической ретроспективе, боли за них.
Конечно, далеко не последнюю роль сыграла в таком исходе событий и подчёркнутая приверженность писателей-«деревенщиков» и «тихих лириков» к «уходящей натуре» традиционного, «патриархального» русского крестьянского быта, — приверженность, нередко переходившая в любование прошлым и на поверхности полностью перекрывающая ту более общую и важную идею, что смысл и суть жизни любого человека должна заключаться не в удовлетворении его индивидуальных и социальных потребностей: как материальных, так и идеальных, включая «соблюдение прав человека», — а в обретении гармонии с миром на основе любви, совести и ответственности не только за свои дела и слова, но и за намерения, и даже за чувства. Сегодня одна из главных проблем для отечественной литературы, как представляется, заключена как раз в том, чтобы перенести это «семя доброе» за пределы форм традиционной «деревенской прозы» и «тихой лирики» и засеять им ту почву, где оно способно принести плод стократ, как гласит евангельская притча о сеятеле. Видимо, именно этим ощущением конкретной социально-исторической «тупиковости» и «безвыходности» данного литературного направления были обусловлена резонансная инвектива Кузнецова в стихотворении 1988 года:
Искусства нет – одни новации.
Обезголосел быт отцов.
Молчите, Тряпкин и Рубцов,
Поэты русской резервации!
При этом Юрий Поликарпович считал, что в новом, XXI веке поэзия и Николая Рубцова, и того же Николая Тряпкина, воспевшего «Русь радарную», будет читаться по-иному, а её значение для русской литературы — возрастать.
Тесная связь с мифом и символом уже давно стала общим местом всех оценок поэзии Юрия Кузнецова. При этом значение и направленность мифа и символа в его творчестве изменялись — и не в духе времени, но предсказывая и даже направляя этот дух. До середины 1980-х кузнецовская мифология уходила корнями в глубины древнейших, ещё языческих народных мифов и легенд — причём не только славянских. Самые "эпатажные" его строки того периода: "Я пил из черепа отца / За правду на земле…", — кажется, так и не были прочитаны ни в свете летописного рассказа о трагической гибели киевского князя Святослава Игоревича, ни в свете пушкинской «Песни о вещем Олеге». А поэма "Змеи на маяке" так и не была воспринята в качестве пророчества гибели Советского Союза — государства, долгое время претендовавшего на роль "маяка для всего человечества". Сегодня уже с уверенностью можно говорить о том, что желание Юрия Поликарповича «прорваться в третье тысячелетие» осуществилось, а что дальше — зависит уже не от поэта, а от всех нас —его читателей. Поэтому в заключение этого небольшого доклада выскажу надежду, что корпус изданий Кузнецова всё-таки пополнится, вдобавок к уже увидевшим свет шести томам его поэзии и прозы,, лекциями в Литературном институте и стихотворными переводами произведений иноязычных поэтов.
Илл.: Иллюстрация к книге стихов Юрия Кузнецова "Русский узел" (М.: Современник, 1981). Художник Юрий Селиверстов
