Растущее участие Китая в энергетическом секторе стран Ближнего Востока в основном обусловлено опасениями по поводу долгосрочной энергетической безопасности. Точкой отсчета можно считать 1993 г., когда Китай превратился из экспортера нефти в нетто импортера. С этого момента доступ к стабильным и относительно дешевым источникам энергоснабжения стал важным требованием для поддержания экономического и промышленного роста. В этом контексте Ближний Восток приобрел исключительное стратегическое значение. С середины 1990х годов на этот регион неизменно приходилось примерно 45–55% от общего объема импорта ископаемого топлива Китаем (рис. 1).
двойной клик - редактировать изображение
За последнее десятилетие объем импорта сырой нефти из стран Ближнего Востока и Северной Африки в Китай заметно вырос, увеличившись примерно с 3,2 млн баррелей в сутки (б/с) в 2014 г. до более чем 5,2 млн б/с к 2023 г. Параллельно с этим регион остается важнейшим поставщиком сжиженного природного газа (СПГ) – только на Катар приходилась почти четверть китайского импорта СПГ в 2024 г. Ожидается, что зависимость Китая от углеводородов с Ближнего Востока будет только усиливаться. Согласно прогнозам, к 2030 г. Китай будет импортировать около 80% потребляемой нефти. В этой связи становится очевидным, почему Пекин отказался от чисто рыночного подхода к закупкам энергоносителей. Вместо того чтобы полагаться исключительно на спотовые закупки, Китай все активнее стремится обеспечить поставки с помощью долгосрочных соглашений, долевого участия в проектах по добыче нефти и газа и инвестиций в инфраструктуру переработки.
Национальные нефтегазовые компании играют центральную роль в этой стратегии. Такие фирмы, как CNPC (中国石油天然气集团), Sinopec (中 国 石油化工集团) и CNOOC (中国海洋石油有限公司), действуют не только как коммерческие структуры, ориентированные на получение прибыли; они также выступают в качестве инструментов государственной политики. Их зарубежные инвестиции определяются национальными целями, в частности, диверсификацией источников поставок и снижением рисков, связанных с волатильностью мировых цен, политической турбулентностью и потенциальными перебоями в функционировании морских транспортных маршрутов. Ближний Восток, несмотря на его хроническую нестабильность, остается привлекательным благодаря своим огромным запасам, относительно низким производственным затратам и развитой экспортной инфраструктуре. В то же время Китай продемонстрировал понимание рисков, связанных с чрезмерной региональной концентрацией. Хотя Ближний Восток остается незаменимым, китайское государство стремится к диверсификации, расширяя энергетическое сотрудничество с Россией, Центральной Азией, Африкой и странами Латинской Америки. Тем не менее количество ближневосточных ресурсов гарантирует, что регион будет по-прежнему занимать центральное место во внешней энергетической стратегии Китая в обозримом будущем.
Соображения энергетической безопасности также определили институциональные и политические рамки взаимодействия Китая. Начало реализации политики «выхода во вне» («走出去»战略, Going-out) на заре 2000‑х годов побудило китайские компании приобретать зарубежные активы, в то время как инициатива «Один пояс, один путь» (一带一路, BRI) позже обеспечила более широкую платформу для интеграции энергетических проектов с транспортной, логистической и промышленной инфраструктурой. В этом смысле энергетическая стратегия Китая на Ближнем Востоке не ограничивается обеспечением объемов добычи нефти и газа; она направлена на встраивание китайских компаний в энергетические цепочки создания стоимости и укрепление долгосрочной экономической взаимозависимости между Китаем и ключевыми государствами-производителями региона. Китайские национальные нефтегазовые компании используют различные модели взаимодействия на Ближнем Востоке, отражающие разные подходы к политическим рискам, режимам владения ресурсами и приоритетам принимающей страны в области развития. Вместо того чтобы придерживаться единой стратегии, три китайских нефтегазовых гиганта скорректировали свою логику взаимодействия и структуру инвестиций с учетом местных условий.
Прежде чем перейти к конкретным примерам из разных стран и операционным моделям, полезно оценить общий масштаб участия Китая через энергетические компании на Ближнем Востоке. Количественные показатели объемов инвестиций и строительной деятельности дают важное представление о том, почему этот регион занимает видное место в зарубежных стратегиях китайских нефтегазовых компаний (рис. 2). Данные свидетельствуют о том, что на этот регион приходится заметная часть зарубежной деятельности Китая в сфере энергетики, особенно в области строительных проектов, где на Ближний Восток приходится более пятой части всех мировых контрактов из Китая.
двойной клик - редактировать изображение
Такая концентрация отражает как капиталоемкость энергетических проектов в регионе, так и высокий спрос на крупномасштабное развитие инфраструктуры. Китайские компании не просто занимаются добычей ресурсов, но и активно участвуют в строительстве и модернизации энергетических объектов в странах Ближнего Востока. Более детальный анализ китайских инвестиций в энергетику на Ближнем Востоке выявляет ярко выраженную асимметрию на уровне отдельных стран (рис. 3). Три государства – Ирак, Саудовская Аравия и Объединенные Арабские Эмираты – выделяются по совокупному объему китайских инвестиций, хотя структура этих инвестиций в разных случаях заметно отличается.
двойной клик - редактировать изображение
Ирак занимает особое положение, сочетая высокий объем прямых иностранных инвестиций (ПИИ) со значительной долей строительных контрактов. Такая относительно сбалансированная структура отражает доминирующую операционную роль китайских государственных нефтегазовых компаний в иракском секторе добычи, а также их растущее участие в переработке попутного нефтяного газа и транспортной инфраструктуре. Сосуществование инвестиционной и строительной деятельности предполагает комплексную модель взаимодействия, которая выходит за рамки заключения контрактов по каждому проекту. С конца 2000‑х годов китайские компании, в первую очередь CNPC и ее дочерняя компания PetroChina, стали доминирующими иностранными операторами в нефтяном секторе Ирака. Китайские нефтегазовые компании, работающие по контрактам на техническое обслуживание, а не по соглашениям о разделе продукции (СРП), не обладают правами собственности на ресурсы, однако играют ключевую роль в разработке месторождений и управлении производством.
CNPC участвует в разработке нескольких крупнейших нефтяных месторождений Ирака, включая Румайлу (Rumaila; 46,37% акций), Халфайю (Halfaya; 45% акций), Западную Курну‑1 (Qurna West‑1; 32,7% акций) и Ахдаб (Ahdab; 75% акций), в то время как CNOOC эксплуатирует нефтяные месторождения Миссан (Missan; 63,75% акций) в партнерстве с Turkish Petroleum и иракскими государственными структурами (рис. 4). Передача доли ExxonMobil в месторождении Западная Курна‑1 компании PetroChina в 2023 г. еще больше укрепила позиции Китая в иракском секторе добычи полезных ископаемых. В Иракском Курдистане с 2010 г. Sinopec участвует в разработке таких месторождений, как Так-Так (Taq-Taq; 30% акций), Северный Сангав (Sangaw North PSC; 26,67% акций) и Мансурия (Mansuriya; 49% акций). Помимо добычи сырой нефти, китайские компании занялись переработкой газа. Ввод в эксплуатацию газоперерабатывающего завода в Халфайе в 2024 г., а также контракты на строительство крупномасштабных нефтеперерабатывающих и нефтехимических объектов вблизи порта Аль-Фау (в частности, строительство PetroChina в 2013 г. нефтепровода Buzurgan – Fao по EPC-контракту*) иллюстрируют более широкий и комплексный подход к энергетическому сотрудничеству.
*EPC-контракт (от англ. Engineering, Procurement, Construction) предполагает договор, в рамках которого подрядчик обязуется выполнить весь цикл работ («под ключ») в ходе реализации энергетического проекта.
двойной клик - редактировать изображение
Участие Китая в энергетическом секторе Ирана обусловлено международными санкциями и политической неопределенностью (рис. 4). С начала 2000‑х годов CNPC и Sinopec участвовали в нескольких нефтяных проектах, часто на сложных контрактных и финансовых условиях. CNPC участвовала в разработке месторождения Северный Азадеган (North Azadegan) и в более ранних проектах, таких как Масджед-э-Солейман (Masjid-i-Suleiman), хотя была вынуждена отказаться от своей доли в Южном Азадегане (South Azadegan) из-за невыполненных контрактных обязательств. Sinopec, напротив, эксплуатирует нефтяное месторождение Ядаваран и уделяет большое внимание модернизации стареющей нефтеперерабатывающей инфраструктуры Ирана. Морские проекты оказалось сложнее поддерживать. Так, CNOOC вышла из газового месторождения Северный Парс (North Pars) в 2012 г., а CNPC вышла из 11‑й фазы газового проекта Южный Парс (South Pars; 30% акций) в 2019 г. после длительного периода ограниченного прогресса. Несмотря на эти неудачи, Китай остается одним из немногих внешних игроков, сохраняющих постоянное присутствие в энергетическом секторе Ирана, демонстрируя относительно высокую терпимость к политическим и экономическим рискам.
Для Саудовской Аравии характерно значительное преобладание строительных контрактов над прямыми инвестициями, примерно в соотношении один к двум (рис. 3). Более того, эта страна является крупнейшим в регионе получателем китайских строительных контрактов, связанных с энергетикой, с точки зрения совокупной стоимости. Такая схема согласуется с ограничительным характером доступа к добыче нефти и газа в Королевстве и акцентом, который делается на крупномасштабные проекты по переработке, нефтепереработке и нефтехимии, реализуемые с помощью EPC-контрактов.
Аналогичную, хотя и еще более выраженную структуру можно наблюдать в Объединенных Арабских Эмиратах, где общая стоимость контрактов на строительство превышает объем инвестиций примерно в соотношении один к трем (рис. 3). Китайские компании в ОАЭ в основном выступают в качестве подрядчиков и миноритарных партнеров, а не в качестве акционеров в основных добывающих активах. Так, китайские фирмы приобрели доли как в наземных, так и в морских концессиях, которыми управляет ADNOC*, включая 10‑процентную долю в двух морских блоках и 8‑процентную долю в крупном наземном нефтяном месторождении в рамках долгосрочных соглашений. Кроме того, CNPC и ADNOC сотрудничали в наземных проектах Аль-Ясат (Al Yasat; с 2013 г.) и Северо-восточный Баб (North-East Bab fields; с 2017 г.), а также имеют совместные проекты морских месторождений Умм-Шаиф и Наср (Umm Shaif & Nasr; с 2018 г.) и Нижний Закум (Lower Zakum; с 2018 г.), где были использованы инновационные модели совместной разработки для снижения капитальных и эксплуатационных затрат.
*Abu Dhabi National Oil Company (ADNOC) – национальная нефтяная компания Абу-Даби, контролирующая более 90% запасов углеводородов ОАЭ.
Катар занимает особое место в энергетическом портфеле Китая как ключевой поставщик сжиженного природного газа в этом регионе. Китайские компании заключили долгосрочные контракты на поставку СПГ до 2050‑х годов и приобрели миноритарные доли в экспортных объектах, что укрепило безопасность поставок за счет договорных и акционерных механизмов. В Омане компания CNPC с 2002 г. активно занимается добычей нефти и газа, а Китай стал основным покупателем оманской нефти, приобретая почти 90% от общего объема.
Растущая роль китайских национальных нефтегазовых компаний на Ближнем Востоке имеет стратегические последствия, выходящие за рамки энергетического сектора. То, что изначально было прагматичным ответом на растущую зависимость от импорта, постепенно превратилось в более широкий комплекс экономических и политических связей. По мере того как китайские компании накапливают активы, заключают долгосрочные контракты и берут на себя операционные обязанности по всему региону, энергетическое сотрудничество все больше пересекается с вопросами внешней политики, региональной стабильности и международной роли Китая. Одной из особенностей участия Китая в энергетической сфере стран Ближнего Востока является работа китайских компаний в условиях региональной нестабильности. Китайские компании в настоящее время управляют крупными добывающими активами в странах, пострадавших от политической нестабильности, постконфликтного восстановления или санкций, в первую очередь в Ираке и Иране. В Ираке китайские фирмы доминируют среди иностранных компаний, участвующих в добыче нефти, и все активнее участвуют в строительстве газоперерабатывающих, нефтеперерабатывающих и нефтехимических предприятий.
Растущая уязвимость не ограничивается нестабильностью на суше. Зависимость Китая от ближневосточных энергетических потоков также повышает его чувствительность к перебоям на важнейших морских маршрутах, включая Красное море и более широкий транзитный коридор в Индийском океане. Нестабильность в этих районах создает риски для цепочек поставок Китая, даже при отсутствии прямой политической конфронтации. Результатом является постепенный переход от избегания рисков к их управлению и диверсификации, поскольку китайским компаниям приходится работать в условиях, когда коммерческие решения все чаще принимаются с учетом соображений безопасности.
Давний внешнеполитический принцип невмешательства (non-interference principle) Китая стал важным фактором его признания в качестве партнера на Ближнем Востоке. Многие государства региона рассматривают Китай как нейтрального и прагматичного актора, особенно в отличие от западных держав. Это облегчило выход Китая на чувствительные рынки и способствовало успеху его энергетической дипломатии. Однако накопление крупных энергетических активов ставит этот принцип под все большее сомнение. По мере увеличения стоимости и объема инвестиций сохранять политическую дистанцию становится все труднее. Хотя прямое участие Китая в региональной безопасности остается ограниченным, отмечается, что ожидания ближневосточных государств постепенно меняются, особенно по мере того, как Соединенные Штаты перераспределяют стратегическое внимание в сторону Индо-Тихоокеанского региона. В этом контексте Китай начинает сталкиваться с растущим давлением с целью заставить его играть более заметную роль в поддержании стабильности, даже если такое участие будет оставаться номинальным, а не реальным.
Углубление энергетических связей привело к определенной экономической взаимозависимости между Китаем и ключевыми производителями на Ближнем Востоке. Долгосрочные контракты на поставку, доли в нефтегазовых проектах, а также соглашения об инвестициях в нефтепереработку и нефтехимию обеспечивают экономические интересы обеих сторон на длительный срок. Для Китая это обеспечивает бóльшую предсказуемость поставок; для государств-производителей это открывает доступ к капиталу, технологиям и китайскому рынку. В совокупности эта динамика указывает на постепенную эволюцию роли Китая на Ближнем Востоке. Энергетика остается основной движущей силой взаимодействия Китая, и китайские национальные нефтегазовые компании продолжают выступать в качестве основных инструментов этой политики. В то время как растущее присутствие Китая неизбежно влечет за собой геополитические последствия, факты свидетельствуют о преднамеренных попытках сбалансировать экономические интересы с политической сдержанностью. Главная дилемма, возникающая в результате этого процесса, заключается в согласовании растущих коммерческих интересов с внешнеполитической стратегией, основанной на ограниченном участии. Поскольку энергетическое присутствие Китая на Ближнем Востоке продолжает расти, поддержание этого баланса будет становиться все более сложным, особенно в условиях постоянной нестабильности и изменения динамики регионального развития.
Анализ показывает, что растущее участие Китая в энергетическом секторе Ближнего Востока лучше всего понимать как постепенный и адаптивный процесс, обусловленный в первую очередь соображениями долгосрочной энергетической безопасности. Вместо того чтобы придерживаться единой или идеологически мотивированной стратегии, Китай сделал ставку на гибкое использование своих национальных нефтегазовых компаний для участия в энергетическом секторе региона, характеризующемся политической фрагментацией и постоянной нестабильностью. Такой подход позволил Китаю обеспечить доступ к важнейшим ресурсам, избегая при этом явного политического вмешательства. Дифференцированные модели участия, применяемые китайскими фирмами, – от доминирования в операционной деятельности в условиях повышенного риска до партнерских соглашений и последующих инвестиций на более регулируемых рынках – отражают прагматичную оценку местных условий. Благодаря этим моделям китайские национальные нефтегазовые компании вошли в энергетический сектор нескольких ближневосточных государств, создав долгосрочные экономические связи, которые выходят за рамки простых отношений покупателя и продавца.
В то же время расширение энергетического присутствия Китая породило новые стратегические ограничения. Принципу невмешательства, который долгое время лежал в основе признания Китая в регионе, мешают не формальные изменения в политике, а практические требования защиты активов, обеспечения непрерывности поставок и удовлетворения ожиданий государств-партнеров. На данный момент это давление остается ограниченным, однако оно указывает на более сложную региональную роль Китая в будущем. В конечном счете, присутствие Китая в энергетическом секторе Ближнего Востока иллюстрирует более масштабную трансформацию его внешнеэкономической стратегии. Энергетическое сотрудничество стало каналом, с помощью которого Китай укрепляет долгосрочную экономическую взаимозависимость, не принимая на себя весь спектр политических обязательств и обязательств в области безопасности, традиционно связанных с участием крупных держав в регионе. Последующее сохранение этого баланса будет зависеть от развития региональной стабильности и от способности Китая сочетать растущие коммерческие интересы со своим предпочтением стратегической сдержанности.
Никитин Егор Николаевич – старший лаборант-исследователь Центра мировой политики и стратегического анализа Института Китая и современной Азии РАН
Источник: журнал «Восточная аналитика» №1 2026
