* * *
А всё это было — имя,
светлые, в пояс, косы,
да глаза — больше нету в мире:
весёлых, зелёных, раскосых.
И звали её — Светлана.
Она понимала шутки,
плавала с аквалангом,
прыгала с парашютом,
без промаха в тире стреляла,
знала приёмы самбо,
танцы — от вальса до самбы,
так, что казалось — мало
места ей на планете…
После, уже в перестройку,
эта шальная ракета
рухнула где-то в Нью-Йорке,
угробив с полсотни янки,
только не так и не тех…
Что вам ещё о Светланке,
школьной моей мечте?
Из донесений Тааха
(помехи на линии дальней связи)
эта…
эта местность…
эта местность изменилась…
изменилась за время отсутствия…
за время отсутствия неузнаваемо….
неузнаваемо всюду…
всюду клубится туман…
указатели не соответствуют…
не соответствуют местности…
местность сама
сама изменилась за время…
за время больших разрушений…
больших разрушений не обнаружено…
не обнаружено, но, тем не менее…
тем не менее, всё перемешано, сдвинуто…
сдвинуто при повороте назад…
при повороте назад поле зрения сужено…
поле зрения сужено, что тем более сводит с ума…
…поражаясь уже не смещениям, а совпадениям, наши глаза…
натыкаясь на ветхие вехи, зарубки о будущем будущем…
но оказалось — за время отсутствия…
Аскания-Нова
Эх, мороз да воля,
волчий глаз Луны,
да позёмка в поле,
да России сны!
Выйди на простор.
Помолчи.
Постой.
Будто бы семьсот
лет — всё ветра свист.
И тебя снесёт —
только отзовись
на курганный сон,
на далёкий стон.
Бредишь?
Или спишь?
Болен?
Иль неволен?
Ветер
гóнит
по степи
перекати-поле.
Оторвалось — и не знает,
где пристанет,
молит Бога…
Люди не найдут дороги:
под ордынскими конями
вся земля пылает.
По морозным ковылям
ветер пробегает…
Первый ночной полёт
Уходит в полночь город спящий
на низком рокоте струны,
и твой крылатый полуящик
скользит сквозь призрачные сны.
Огни костров на ипподроме —
уже внизу и вдалеке,
там ничего не будет, кроме
следов от взлёта на песке.
А ты, бездонный и мгновенный,
держа невидимый штурвал,
как будто со цветка Вселенной
пылинку вечности сорвал…
Из цикла "Эклиптика"
I. Рыбы
Крещёный трижды, град — во сне.
Кумир на бронзовом коне
устало руку простирает
в век Александро-Николаев:
от гатчинской ночной подушки
до грома корабельной пушки
над потрясённою Невой, —
не мёртвый град и не живой
сквозь летаргию вспоминает
век Александров, Николаев,
немного Фёдоров и Львов,
и Михаилов — но без слов.
Всё проплывает смутной тенью
под выстрел сердца полудневный.
Х. Скорпион
И — на выдохе, вдаль: "Исполать!"
Укрываясь туманом белесым,
сиротливо прижались поля
к полосе облетевшего леса.
В смутном слепке холодных небес
весь пейзаж отражён и уловлен —
знать, пора вспоминать о себе.
Знать, пора — только нéкого вспомнить.
Вот — летят эти гончие дни,
вот — дымит над полями печаль,
да ещё — тонкий запах осенний
понимания и всепрощенья,
где судьбы расплетается нить,
и спасения нет.
Только жаль…
* * *
Очень редко бываю собой —
не таким, как всегда и до века,
а таким, как помыслил Бог,
создавая меня, человека…
Тёплый ветер в сетях берёз,
пара слов из письма к любимой,
от которой уже — лишь имя.
Только это вот — я всерьёз…
Нет, не только… Ещё — был взгляд.
Ты смотрела — ко мне летела…
С чем уйду — то ли в рай, то ли в ад —
никому никакого дела…
