Эта статья писалась к 200-летию со дня рождения несправедливо забытого ныне писателя, имя которого в своё время стояло в одном ряду с Тургеневым и Гончаровым, но тогда она осталась незавершённой. Закончить её мне удалось только сейчас, к его 205-летию.
Алексей Феофилактович Писемский – человек в высшей степени русский. Вряд ли в нашей литературе найдётся писатель, менее озабоченный фактом существования западной цивилизации, нежели он. Причина игнорирования – не столько идеологическая, сколько физиологическая. «Присутствие иностранца действует на меня уничтожающим образом: я лишаюсь спокойствия духа и желания мыслить и говорить. Пока он у меня на глазах, я подвергаюсь чему-то вроде столбняка и решительно теряю способность понимать его». Выходец из древнего, но захудалого дворянского рода, представитель провинциальной мелкопоместной среды, Писемский вообще не был подвержен каким-либо влияниям с какой бы то ни было стороны и при любых обстоятельствах всегда оставался самим собой – глубинным русским человеком. «Трудно себе представить, - вспоминает П.В.Анненков, - более полный, цельный тип чрезвычайно умного и вместе оригинального провинциала, чем тот, который явился в Петербург в образе Писемского, с его крепкой, коренастой фигурой, большой головой, испытующими, наблюдательными глазами и ленивой походкой».
В европейских странах Писемский бывал, читывал, разумеется, произведения тамошних писателей, но существует ли Европа, не существует ли – по большому счету его нимало не занимало. А если занимало, то только с точки зрения её влияния на Россию. Русская провинция формировала его и как писателя, и как человека. Он знал её, как мало кто, но относился к ней двояко, равно как и русскому народу- любил его, но был далёк от восхищения им. При всем уважении к нему он не видел в нём предпосылок для самосозидания. Русский народ, по его мнению, был носителем богатых природных задатков, однако эти задатки, думал он, могли развиваться лишь под руководством попечительного монархического государства - единственной реальной и полезной силы, призванной к такому руководству. Всё остальное реальной силой он не считал. «Ко всем партиям, ко всем лагерям, ко всем людям он относился одинаково скверно», - отмечено у того же Анненкова. Совершенно справедливо полагал, что большинство из тех, кто в той или иной степени покушается на русские устои, выросли на почве дворянства, безразличному к собственному народу, которому, в свою очередь, совершенно чужды заявленные им цели.
Писемского издавна считают злым бытописателем, и он эту сомнительную славу как нельзя более оправдывает. Однако стоит обратить внимание, что за среда описывается в его произведениях. В романе «В водовороте», например, главный герой князь Григоров не может разобраться ни с женой, ни с любовницей, та и другая не понимают его самого, его друг Миклаков влюбленный в княгиню, не понимает поступков ни княгини, ни князя, влюбленный в любовницу князя Елену великосветский оболтус Николенька, лишенный понимания себя, остальных и тем паче не желает понимать. А революционер Жухович, который покоряет любовницу Григорова и убеждает её жить с ним в гражданском браке, не только имеет жену, но и жена имеет несколько детей от другого человека. В конце концов само общество, описанное Писемским, становится едва ли не метафорой свального греха. Кульминация этой карикатурной перепутанности отношений – съезд любовников, мысль о ненормальность которого наконец-то приходит в голову одному из его делегатов.
Огромное место творчества Писемского, простодушно признавшемуся Лескову: «что вижу, то и пишу, а вижу я одни гадости», занимало обличение заблуждений русской либеральной интеллигенции, с которыми она не рассталась до сих пор. Её он презирал и ненавидел, она, в свою очередь, отвечала ему взаимностью, и не в последнюю очередь по этой причине он был задвинут вначале во второй, а затем и в третий литературный ряд.
Самым главным свойством русских интеллигентов-либералов Писемский считал полное отсутствие каких бы то ни было самостоятельно продуманных идей. Все они, по его мнению, лишь рабы моды, причем даже и возникающей-то не в самой России. Устами своего автобиографического героя он утверждает: «нет разницы между Ванюшею в "Бригадире", который, желая корчить из себя француза, беспрестанно говорит: "helas, c'est affreux!", - и нынешним каким-нибудь господином, болтающим о революции..." "Очень жаль этих господ в их положении, тем более, что, говоря откровенно, они плоть от плоти нашей, кость от костей наших. То, что мы делали крадучись, чему тихонько симпатизировали, они возвели в принцип, в систему; это наши собственные семена, только распустившиеся в букет».
Главными деятелями либерального движения были, по Писемскому, падкие на моду дворяне вроде героя романа «Взбаламученное море» Бакланова. «Он праздно вырос, недурно поучился, поступил по протекции на службу, благородно и лениво послужил, выгодно женился, совершенно не умел распоряжаться своими делами и больше мечтал как бы пошалить, порезвиться и поприятней провести время. Он представитель того разряда людей, которые до 55 года замирали от восторга в итальянской опере и считали, что это высшая точка человеческого назначения на земле, а потом сейчас же стали с увлечением и верой школьников читать потихоньку "Колокол"».
В упомянутом романе «В водовороте», где, по словам одного из комментаторов, «идёт напряженная борьба между религией и атеизмом, моралью старой и новой» и характеры героев романа, и его перипетии, представляют в этом смысле собой прекрасную иллюстрацию. Прежде всего это касается князя Григорова, человека, по видимости, неглупого и даже в своем роде совестливого, но увлекшегося дурно воспринятым, в духе того времени, естествознанием, отчего мышление его приобретает оттенок, помимо бестолковости, некоторой механистической заданности. Далеко идущие мысли напрашиваются при чтении сцены, где влюбленные друг в друга Григоров и Елена перед тем, как лечь в постель, предаются изучению «Теории видов Дарвина» - сцены, являющейся пародийным перевёртышем отношений между мужей и женой в христианской семье: там супруги предваряют их молитвенными обращениями к Богу, здесь – обращением к сухой книжной теории, возводимой в степень религиозного поклонения и не имеющей ни малейшего отношения к реальной жизни. Удивительно ли, что вследствие чтения этих премудрых сочинений эти книжные люди теряют всякое различие между нравственным и безнравственным. Ключ эксцентрическим кульбитам главного героя, даёт, как мне кажется, одна из его фраз, сказанных жене: «я русский человек с головы до ног», долженствующая быть в обязательном порядке дополненной фразой Достоевского «русский человек без Бога – дрянь».
Некоторое разъяснение удивительной для такого человека несвязности в мыслях и ещё более странного убеждения самого себя в несуществующих вещах мы находим далее, ибо в своем материализме князь, как мы узнаем из текста, столь же непоследователен, как и в религиозных верованиях. «Впечатлительный и памятливый по натуре, он все явления жизни, все мысли из книг воспринимал довольно живо и, раз что усвоив, никогда уже не забывал того вполне. Таким образом с течением времени у него накопилась в душе масса идей, чувствований; разъяснить все это и найти какую-нибудь путеводную нить для своих воззрений он жаждал неимоверно. «…» «не древний и художественный мир волновал его, но напротив – мир современный и социальный». На этой почве он сходится с русскими эмигрантами в Лондоне, где, оставив службу в России, на которой пробыл всего лишь два года, жил некоторое время; затем снова возвращается в Москву, где, придавая весьма мало внимания жене, делит своё время между запойным чтением псевдонаучных трудов и любовницей, которая вполне ему под стать и представляет собою весьма практическое в материальных делах эмансипе, для которой «принадлежать человеку в браке или без брака было всё равно», лишь бы её избранник аккуратно выделял деньги на её содержание. Убеждения её таковы: «никакого другого чувства у меня не будет к моей родине, кроме ненависти «…» и за все, что теперь будет клониться к погибели и злу вашей дорогой России, я буду хвататься, как за драгоценность, как за аромат какой-нибудь. «…» И это чувство я передам с молоком ребенку моему; пусть оно и его одушевляет и дает ему энергию действовать в продолжение всей его жизни». Чего, впрочем, ожидать от женщины, которой в юности «мечтались заговоры, сходки в подземелье, клятвы на кинжалах и, наконец, даже позорная смерть на площади, посреди благословляющей втайне толпы». Тем не менее определенное влияние на сожителя она оказывает.
В другом романе, «Люди сороковых годов», сходная персона, увлекшаяся теми же идеями, «не женщина стала, а какое-то чудовище: в Бога не верует, брака не признает, собственности тоже, Россию ненавидит «…» как ваши петербургские поэты стали воспевать только что не публичных женщин, а критика - ругать всю Россию наповал, она и спятила, сбилась с панталыку…Нынешней весной заявила мне, что совсем уезжает за границу».
Писемского, конечно, никак не причислишь к числу гениальных русских писателей вроде Достоевского или Толстого, но есть в нём одно качество, которым, пожалуй, он их превосходит: он с редчайшей последовательностью и глубиной, причем без всяких там метафизических или философских экивоков, исследует оскудение человеческой натуры как следствие отпадения её от здоровых норм жизни. Отмеченный цепкой памятью и наблюдательностью и редким чувствованием русского разговорного языка (по меткому замечанию Ю. Айхенвальда, «Писемский так самобытен, так народен и кряжист, что своими писаниями он родной стихии точно оброк платит»), он, похоже, вообще не способен был на какой бы то ни было литературный вымысел, предпочитая ему виртуозную компиляцию пережитого, перемежаемую собственными житейскими наблюдениями над людьми. Из жизни он брал и фигуры героев своих романов, продолжающих галерею лишних людей, но, по сравнению со своими литературными предшественниками, они получают у Писемского крайне своеобразное освещение: оставаясь типичнейшими представителями русского дворянства 50 - 60-х годов прошлого века, одновременно напоминают тип столь частого в наше время болвана эрудита, образовывающего себя не столько знаниями о чем бы то ни было, сколько заимствованными с разных сторон сведениями о них. «Внутри, в душе у этих господ нет, я думаю, никакого самоделания, но зато натирается чем вам угодно снаружи - величайшая способность!»… « но все в то же время располагают жизнь свою по тем правилам, которые скорей пришли к ним через ухо, чем выработались из собственного сердца и понимания».
В особенности это касается не очень последовательно выстроенного характера главного героя «Людей сороковых годов», увлекаемого самыми противоположными ветрами и, конечно же, не случайно носящего фамилию Ветров, едва ли не в один и тот же период жизни, выражаясь фигурально, пытающегося сидеть на двух, а то и трех стульях, расставленных при том в разных комнатах, причем это странное свойство проявляется уже в самые ранние годы, откуда начинает описатель.
Позже, во время жизни в Москве герой подвергнется ряду различного рода увлечений – от революционных до заново обретенных религиозных , и даже, под влиянием нескольких довольно беспорядочных любовных связей, объявит себя последователем Жорж Санд. Это увлечение, то всплывая, то уходя на дно, будет жить в нем до последних страниц, с которых он уйдет в состоянии такого же душевного раздрызга, как вошёл в него на первых его страницах.
Дополняя характеристику, самое время отметить ещё одно, может быть, даже наиглавнейшее свойство этого характера, выражающееся в рисовке и театральности, автор даже делает по этому поводу специальное замечание : «Здесь я считаю не лишним извиниться перед читателями, что по три и по четыре раза описываю театры и чтения, производимые моим героем. Но что делать?.. Очень уж в этом сущность его выражалась: как только жизнь хоть немного открывала ему клапан в эту сторону, так он и кидался туда». Недаром же герой раннее утешался мыслью о том, что «судьба время от времени дает ему возможность играть уже не в жизни, а на театральной сцене».
Исчерпывающе характеризуют Вихрова его собственные слова: «Из опытов жизни моей я убедился, что я очень живучее животное - совершенно кошка какая-то: с какой высоты ни сбросьте меня, в какую грязь ни шлепните, всегда встану на лапки, и хоть косточки поламывает, однако вскоре же отряхнусь, побегу и добуду себе какой-нибудь клубочек для развлечения».
Показательно, что его отрезвление происходит под влиянием очень впечатлившей его встречи с бывшим его учителем, сепаратистом-малороссом, давшим ему наглядное представление об настоящем отношении к русской государственности его земляков, нимало не изменившееся и доныне и заключающееся в словах: «Государство ваше Российское - вот взять его зажечь с одного конца да и поддувать в меха, чтобы сгорело всё до тла!»
Подобные поджигатели становятся главными действующими лицами в скандальном романе «Взбаламученное море», из сюжета которого можно выделить последовательно проводимую Писемским линию, на разных отрезках которой отмечается регрессивный спад каждого последующего поколения дворян относительно предыдущего. Конечно, представителей поколения 40-х годов никак не назовёшь образцом нравственности, но их поступки, в числе которых потакания собственным детям, можно хотя бы объяснить желанием им счастья – пускай и в рамках собственных представлений об этом мало кем понимаемом предмете. Их дети предстают замкнутыми в себе эгоистами, ещё способными на привязанность, но неспособными на заботу о ком бы то ни было. Но они хотя бы по причине своей душевной дряблости неспособны на агрессию относительно мира. Она свойственна следующему поколению смутьянов и революционеров, предпочитающих одно лишь разрушение. И всё же линия одна, что особо подчёркнуто Писемским: «Ниспровергатели, как и вся их порода, на логические выводы мастера, а уж правды в основании не спрашивай... Мистификаторы по самой натуре своей: с пятнадцатого столетия этим занимаются. У них в крови сидит эта способность надувать самих себя и других разным вздором». В одном из разговоров ниспровергателей мелькает фраза о разложении России на автономные федеральные части после созыва Думы – фраза, заставляющая нас вспомнить события февраля 1917 года, а также потенции девяностых годов ХХ века в сходном направлении, равно как и ещё некоторые другие удивительные скрещения с современностью: например, о вызове в Россию из Австрии некоего раскольничьего митрополита – для создания в стране религиозной неразберихи. И ещё одно прозрение писателя, на этот раз относительно привлечения помощников со стороны для создании революционной ситуации: «Раскольников надо поднять. Денег у них, чертей, пропасть». Примем ко вниманию, что роман Писемского вышел в свет в 1863 г.
Наконец, авторское заключение, итожащее то, для чего он писался:
«За откровенность нашу, мы наперед знаем, тысячи обвинений падут на нашу голову. Но из всех их мы принимаем только одно: пусть нас уличат, что мы наклеветали на действительность!.. Мы не виноваты, что в быту нашем много грубости и чувственности, что так называемая образованная толпа привыкла говорить фразы, привыкла или ничего не делать, или делать вздор, что, не ценя и не прислушиваясь к нашей главной народной силе, здравому смыслу, она кидается на первый фосфорический свет, где бы и откуда ни мелькнул он, и детски верит, что в нем вся сила и спасение!
В начале нашего труда, при раздавшемся около нас со всех сторон говоре, шуме, треске, ясное предчувствие говорило нам, что это не буря, а только рябь и пузыри, отчасти надутые извне, а отчасти появившееся от поднявшейся снизу разной дряни.
Труд наш мы предпринимали вовсе не для образования ума и сердца шестнадцатилетних читательниц и не для услады задорного самолюбия разных слабоголовых юношей: им лучше даже не читать нас; мы имели совершенно иную (чтобы не сказать: высшую) цель и желаем гораздо большего: пусть будущий историк со вниманием и доверием прочтет наше сказание: мы представляем ему верную, хотя и не полную картину нравов нашего времени, и если в ней не отразилась вся Россия, то зато тщательно собрана вся ее ложь».
Удивительно ли, что при такой постановке вопросов роман и само писательское имя Писемского было подвернуто обструкции либералами всех мастей, составлявших основополагающую и преобладающую часть читателей того времени, а несколько позже его книга и вовсе была изъята из библиотек. Последующим поколениям, за долгие годы приобретшим привычку глядеть исключительно в сторону Запада с широко разинутым ртом, для которых любовь к своей стране стала пустым звуком, и без того изрядно подзабытый Писемский стал неактуален. Тем больший повод прочесть его сейчас. Ведь именно теперешнее время показало, до какой степени он был прав.
