Рай-рад – корневая рифма, что клад вечного детства: который поэт, вырастая, открывает вновь и вновь в недрах души своей, расшифровывая собственное «я»:
По-за кряквой ходит селезень,
То прищелкнет клювом плоским,
То крылом взмахнет, как сеятель,
Глазом ласковым поблескивая,
Чтоб, живущий возле заводи,
Мальчуган нашел гнездо,
Чтоб яишенные завтраки
Подавала мать на стол.
Лапидарные созвучия Михаила Ерёмина – из самых необычных в русском поэтическом дворце, поднимающимся в метафизические небеса; кроме блаженных озарений Велимира Хлебникова, пересекающихся с детским опять же-таки, древлеславянским бормотанием – корней не видно.
Ерёмин вырастил свой стих, не ориентируясь на печать, официоз, был, совместил в себе, и садоводом и алхимиком, из одного вещества добывающим другое, из глагола – метафизику.
Всё всерьёз, никакой игры, умирать всерьёз придётся, поэтому Ерёмин сгущал стихи до предела, предлагая столь мощный концентрат, что, коли разбавить, на эпос хватит.
Эпос обыденности – с её обаянием и онтологией.
Торжество выдохнутых в поэзию волшебных капель:
Сшивает портниха на швейной машинке,
Подобно дождю, голубое с зеленым,
Дождю, который окном изломан,
Как лодкою камышинки.
Гром за окном покашливает.
Капли дождя к стеклу прилипают,
Полузеленая каждая
И полуголубая.
Ребёнок видит мир более пёстрым, нежели косный взрослый, уже более-менее разобравшийся в лабиринте социальности, денег, неудач, одиночества; ребёнок видит мир более цельным и радостным, тут и лодка, и камышинки – персонажи.
Метафора растёт из окрестностей, проходя сквозь воздух неповторимого дара:
Над сквером дом — букет вечерних окон.
Собор от мира сквером огражден.
Лист золотой намотан, словно локон,
На ту же ветвь, которой был рожден.
Осенний день, на грех и слезы падкий,
Молчанье и раскаянье поймет,
Оставив пепел от письма в лампадке
И в медальоне дьявола помет.
Закрученность улиткой листка, преображённого словом, отражается в зеркале читательского сознания углублением в корневую суть рождения.
Сложно звучащий стих словно связан с прапамятью, где и ветви, и древо звучали речью, не имущей слов.
Тугие гроздья восьмистиший Ерёмина переливаются, как виноград, просвеченный таинственным солнцем, и сок внутри них – смысловая сладость.
…словно поэт – разбирает мир на составные части, чтобы собрать по-новому:
Роскошно скошен луг.
В среде ромашек инфантилен,
Как мяч, попавший под каблук,
На щуку жалуется филин.
Полукошачий организм
По-птичьи кутается в слякоть,
А щука дремлет, как карниз,
И поворачивается под лапой.
«Щ» рассекает пространство плавником щуки, как «ш», перекликающиеся внутри стиха; природное и архитектурное – в последней столько от природы! – совмещены щукой, сопоставленной с карнизом: всё одушевлено в мире поэта.
Полукошачий организм, отдающий и Босхом, и Мандельштамом, звучит неизвестным музыкальным инструментом… валторной, отрастившей крылья.
Смакуемый звук: ленивый и упругий одновременно: Тюлений ласт по небу гонит льдину…
Былинное и бытийное мешая, по-своему, по-детски сдобрив солью иллюзий, предлагает:
Мять лиственную прелость
Ногами грибника
Всю прелесть, что приелась,
Бросать на камни родника...
Пальцы запуская
В лисий мех дождя,
Важных и писклявых
Ловить птенцов исподтишка...
Дождь, алхимически превращённый в лису, лиса, изливающаяся музыкой дождя; великолепие заключаемой в стихи тайны.
Стихи Ерёмина мерцают – дождями, расходятся лабиринтами, ступенчато поднимаются в облака; сказками – переливаются радугами цветов, прикидываются безумными, рокочут, лопочут…
