Повесть «Чёрный монах» - самое загадочное из написанных Чеховым произведений. Она стоит среди них особняком, ничего похожего он не сочинил ни до, ни после. Похоже, поначалу он не придавал этой повести особого значения: для него это был всего лишь этюд на психиатрическую тему. «Это рассказ медицинский, historia morbi», - сообщал Чехов М.О.Меньшикову 15 января 1894 года.
Время создания повести отмечено интересом к трудам Макса Нордау, в частности – к книге «Вырождение», в которой исследуется вопрос психопатических настроений в среде интеллигенции, а написанию её содействовали личные обстоятельства жизни писателя. Судя по тогдашним чеховским письмам и по воспоминаниям современников, он, подобно своему герою, во время работы над повестью испытывал чувство внутреннего беспокойства, тоски, неудовлетворенности жизнью, так же, как и он, почти не спал. «Стоило только ему начать забываться сном, как его «дергало, - вспоминал брат писателя М.П.Чехов. - Он вдруг в ужасе пробуждался, какая-то странная сила подбрасывала его на постели, внутри него что-то обрывалось «с корнем»…» Тогда же Чехову приснился сон про черного монаха. «Впечатление было настолько сильное, что брат Антон еще долго не мог успокоится и долго потом говорил о монахе, пока, наконец, не написал известный рассказ».
Слова Христа из Евангелии от Иоанна (5:40-44): «вы не хотите придти ко мне, чтобы иметь жизнь. Не принимаю славы от человеков, но знаю вас: вы не имеете в себе любви к Богу. Я пришел во имя Отца Моего, и не принимаете меня; а если кто иной придет во имя свое, его примете» могут дать правильное понимание «Чёрного монаха», но поскольку чтения Евангелия никогда не входило в сферу интересов интеллигентов, то и повесть никто из них не принял. Вот о многом говорящая реакция одного из ее типичных представителей, критика Николая Михайловского. «Что значит самый рассказ? – вопрошает он себя. - Каков его смысл? Кто такой чёрный монах: добрый гений, успокаивающий утомленных людей мечтами и грёзами о роли „избранников божиих“, благодетелей человечества, или напротив — злой, «коварной лестью увлекающий людей в мир болезни, несчастия и горя для окружающих близких и, наконец, смерти?» И сам же отвечает на свои вопросы «Я не знаю».
А ведь в повести смысловые акценты расставлены довольно внятно. Как далеко может зайти личность в своих душевных устремлениях, должна ли она, дабы не впасть в сумасшествие, знать свои человеческие пределы и когда остановиться по мере их расширения – эти вопросы очень занимали Чехова. И хотя он, как убежденный, или, вернее, как заставляющий себя быть таковым материалист, действительно рассматривает этот случай в чисто психиатрическом плане, некоторые детали дают возможность религиозного анализа, который может позволить установить начальные предпосылки болезни героя.
Если рассматривать повесть чисто сюжетно – то это подробное описание сумасшествия магистра философии Андрея Коврина, усугубленного галлюцинациями. Пребывая в таком состоянии, он женится на дочери своего хорошего знакомого, владельца имения и известного садовода, по её настоянию проходит курс лечения, затем оставляет её ради другой женщины и тем самым содействует преждевременной кончине тестя и приобретает врага в лице бывшей жены. То, что произошло с героем Чехова, могло произойти практически с любым представителем интеллигенции, всегда отличавшейся высочайшим мнением о себе и при этом падкостью на различные влияния извне, вроде голосов из иного мира, якобы озвучивающих некие тайные доктрины, скрытые от остальной части человечества.
Первую встречу с чёрным монахом предваряет разговор с будущей невестой Таней, в котором Коврин излагает ей засевшую у него в голове легенду о нем, но ни о происхождении, ни о том, где он её услышал, он не помнит (причем, что не забывает отметить автор, самой Тане эта легенда не нравится), затем выходит на реку, где впервые видит стремительно промчавшегося мимо него монаха, на некотором отдалении, однако, «оглянувшегося , кивнувшего головой и улыбнувшегося ему ласково и в то же времени лукаво», а затем, « начиная расти, он пролетел через реку, неслышно ударился о глинистый берег и сосны и, пройдя сквозь них, исчез как дым».
Внешность монаха, как и его появление в виде громадной фигуры, объятой вихрем и похожей на чёрный столб, приведшей его сначала в смятение, а потом в восторженный экстаз, как две капли воды напоминает истории, неоднократно излагаемые в патериках. Верующие люди при таких встречах вспоминают о своих грехах и творят крестное знамение.
Не то Коврин. «Не стараясь объяснить себе странное явление, довольный уже тем, что ему удалось так близко и так ясно видеть не только черную одежду, но даже лицо и глаза монаха, приятно взволнованный, он вернулся домой».
Коврину стоило бы обратить внимание на сочетание ласковости и лукавства, присущие монаху, а также льстивости с угодливостью – сочетания, которые присущи врагу рода человеческого, но он, давно пребывающий во власти мистических настроений, это соображение игнорирует. После встречи с монахом «он пошел назад веселый и счастливый. То немногое, что сказал ему монах, льстило не его самолюбию, а всей душе, всему существу его. Быть избранником, служить вечной правде, стоять в ряду тех, которые на несколько лет раньше сделают человечество достойными царствия Божия, то есть избавят людей от нескольких лишних тысяч лет борьбы, греха и страданий…»
Мысль эта, в высшей степени типичная для обезбоженного сознания, живёт в нём давно, появление и речи чёрного монаха только содействуют её развитию. «…Он решил, что в словах монаха не было преувеличения…То, что говорил монах об избранниках Божиих, вечной правде, о блестящей будущности человечества и прочее…наполняло его душу гордостью, сознанием собственной высоты».
Сходные настроения в определенной степени были свойственны и самому Чехову в Мелехове, где, в частности, он неоднократно слушал неоднократно упоминаемую в тексте повести серенаду Брага, которую находил мистической, а также принимал участие в псевдонаучных разговорах о происхождении миражей. «Заговорили затем о мираже, о преломлении лучей солнца через воздух и так далее, и в результате возник вопрос: может ли и самый мираж преломиться в воздухе и дать от себя второй мираж? Очевидно, может. А этот второй мираж может дать собою третий мираж, третий –четвертый и так далее, до бесконечности. Следовательно, возможно, что сейчас по вселенной гуляют те миражи, в которых отразились местности и даже люди и животные еще тысячи лет тому назад. Не на этом ли основаны привидения?» (Цитата – из книги «Вокруг Чехова»)
Не удивительно после этого, что Коврин так спокойно отнесся к появлению чёрного монаха. После разговора с ним и с энтузиазмом воспринятых его речей, ему хочется «чего-то гигантского, необъятного, поражающего». С этим желанием связано и другое – еще раз увидеть его. И «едва он… нарисовал в своем воображении то темное привидение, которое видел на ржаном поле», как материализованный воображением Коврина образ незамедлительно является ему во плоти и затевает с ним беседу, от которой, опять таки, Коврин не уходит. По ходу её, в открытую льстя его самомнению, чего Коврин совершенно не замечает, монах говорит то, что он давно желал услышать. Он представляет его носителем новой, постхристианской правды, неким современным апостолом рационалистической эры, способного, в компании немногих себе подобных, изменить мир и облагодетельствовать человечество: «Ты один из немногих, которые по справедливости называются избранниками Божьими. Ты служишь вечной правде. Твои мысли, намерения, твоя удивительная наука и вся твоя жизнь носят на себе божественную, небесную печать, так как посвящены они разумному и прекрасному, то есть тому, что вечно… Вас, людей, ожидает великая, блестящая будущность. И чем больше на земле таких, как ты, тем скорее осуществится это будущее. Без вас, служителей высшему началу, живущих сознательно и свободно, человечество было бы ничтожно; развиваясь естественным порядком, оно долго бы еще ждало конца своей земной истории. Вы же на несколько тысяч лет раньше введете его в царство вечной правды – и в этом ваша высокая заслуга. Вы воплощаете собой благословение Божие, которое почило на людях... Истинное наслаждение в познании, а вечная жизнь представит бесчисленные и неисчерпаемые источники для познания, и в этом смысле сказано: в дому Отца моего обители много….»
Бредовые, в сущности, речи монаха воспринимаются Ковриным на полном серьёзе, более того - с энтузиазмом. «Странно, ты повторяешь то, что мне самому приходит в голову, - сказал Коврин. – Ты как будто подсмотрел и подслушал мои сокровенные мысли».
Примечательная деталь: ещё до своей женитьбы Коврин слышит исполняемую гостями Тани популярную в то время серенаду Брага и, несмотря на то, что поется она на русском, долго не может понять её смысл, который, если учитывать дальнейшее его заболевание, как никому другому должен был быть ему близким. А содержание серенады таково (цитирую по чеховскому тексту): «девушка, больная воображением, слышала ночью в саду какие-то таинственные звуки, до такой степени прекрасные и странные, что должна была признать их гармонией священной, которая нам, смертным, непонятна и поэтому обратно улетает на небеса».
На языке православного старчества состояние ожидания, в котором пребывает Коврин, относящий себя к избранным, именуется прелестью. Коврин принимает прилоги, внушаемые ему извне, соглашается с ними, впускает их вовнутрь себя, а дальше они пленяют его сознание: материализованный желанием Коврина монах является ему регулярно и он совершенно теряет и до того уже почти утерянную способность спать.
Женившись на Тане, Коврин манкирует своими профессиональными занятиями, и, похоже, что и супружескими обязанностями. Зато «раз или два в неделю, в парке или в доме, он встречался с чёрным монахом и подолгу беседовал с ним, но это не пугало, а, напротив, восхищало его, так как он был уже крепко убежден, что подобные видения посещают только избранных, выдающихся людей, посвятивших себя служению идее…
Однажды монах явился во время обеда и сел в столовой у окна. Коврин обрадовался и очень ловко завел разговор с Егором Семенычем и с Таней о том, что могло бы быть интересным для монаха; чёрный гость слушал и приветливо кивал головой, а Егор Семеныч и Таня тоже слушали и весело улыбались, не подозревая, что Коврин говорит не с ними, а со своей галлюцинацией.»
В конце концов такое состояние перестает быть тайной для близких, прежде всего для жены, которая, проснувшись однажды ночью, увидела жестикулирующего и смеющегося мужа, разговаривающего с креслом, и застигнутый ею Коврин «понял всю опасность своего положения, понял, что значит чёрный монах и беседы с ним. Для него теперь было ясно, что он сумасшедший».
Страх перед развитием болезни позволяет Коврину избавиться от дальнейших визитов монаха. Но, не видя его, он теряет и то нездоровое чувство переполненности чувств, которое позволяло чувствовать себя незаурядным человеком.
Здесь главное, что было подмечено Чеховым в его интеллигентных современниках: чувство исключительности помогает им жить, чувство причастности к ординарному – приводит в уныние, а то и до самоубийства. Собственно, Коврин потому и оставляет жену, что её присутствие ежедневно напоминает о несостоявшемся избранничестве, память о котором живет в нём даже после избавления от мания величия.
Болезнь Коврина таким образом – не только и не столько болезнь посредственности, сколько болезнь одержимого своим призванием человека. Чёрный монах – это не до конца вытравленная из себя гордость, поэтому вину за свою якобы принятую со смирение посредственность Коврин возлагает не на себя самого, но на тех, кто его вылечил, и монах продолжает невидимо жить рядом с ним даже после излечения.
Хотя «в каждой (написанной им раннее) строчке он видел теперь странные, ни на чем не основанные претензии, легкомысленный задор, дерзость, … и это производило на него такое впечатление, как будто он читал описание своих пороков…», а также то, что он «теперь ясно сознавал, что он – посредственность, и охотно мирился с этим, так как, по его мнению, каждый человек должен быть доволен тем, что он есть…», - все же веры в Высшую силу, могущую поднять его до должного осмысления собственной личности нет, поэтому перед смертью он слышит ту самую серенада, которую раньше можно было воспринимать как непонятое предостережение, но теперь для него она звучит как утешительный реквием и искуситель в облике черного монаха снова приходит к нему, чтобы увести его за собой в мнимое «царство правды» уже навсегда.
Илл. Г. Савицкий (1908 г.)
