Данилов, Д. «Саша, привет!»: Роман / Дмитрий Данилов. — Москва: АСТ, 2022. — 256 с.
У него не было и волос, так что рыжим его называли условно.
Д. Хармс
Мы полые люди,
Трухой набитые люди…
Т.С. Элиот [1]
Перебирая старые заметки, я наткнулся на текст, посвященный роману Дмитрия Данилова «Саша, привет!», тогда ещё достаточно актуальному. СВО только началась, и большинство читателей всё ещё по инерции пребывало душой (да и тушкой) в славных «довоенных» временах. И вот мне стало интересно, насколько изменится моё восприятие текста сейчас, спустя четыре года СВО, когда мы уже видели и пережили «предательство» со стороны былых кумиров, и уже начинаем снимать розовые очки насчёт того, что больше ничего не будет по-прежнему, что никто не вернётся, что теперь-то всё будет правильно, по-нашему. Но, как мы видим, до сих пор далеко не всё и далеко не по-нашему, и то ли ещё будет, когда (если) война с Западом вдруг опять перейдёт в холодную фазу. Но ближе к делу, как говорится.
В этот раз я решил книгу не прочитать, а прослушать, тем более что она доступна в авторском исполнении. Негромкое, почти безэмоциональное чтение Данилова отлично, на мой взгляд, дополняет текст в художественном и эстетическом плане, добавляет ему плоскости. И действительно — язык, который в 2022 году показался мне просто «лёгким», сейчас предстал передо мною абсолютно пустым, полым, нарочито двухмерным. И мир, и персонажи книги получаются такими же плоскими, бесцветными (кажется, что единственное «цветное» пятно в этом мире — цитата из «бездарного» рассказа «писателя» Виталия).
Данилов начинает: «Мы видим, как человек идёт по улице. Улица, кажется, московская. Человек идёт несколько нервно. Хотя не очень понятно, как это – идти несколько нервно.
Мы видим, как человек идёт. Всё наше повествование будет построено на том, что мы будем наблюдать за этим человеком. Как он идёт, действует, что он чувствует, в той степени, в которой вообще можно наблюдать, что и как человек чувствует…» — и мне все время кажется, что вот-вот в любом случайном месте я прочту/услышу хармсовское «…и никаких внутренностей у него не было. Ничего не было! Так что не понятно, о ком идет речь. Уж лучше мы о нем не будем больше говорить» («Голубая тетрадь №10»). Хармс и обэриуты, кстати, неоднократно упоминаются в тексте в связи со специальностью главного героя, о чем дальше я скажу подробнее.
Другой особенностью метода изображения в книге является её нарочитая кинематографичность. Об этом говорит и сам автор: «Это будет чем-то вроде кино. На человека наставлена камера, и мы за ним наблюдаем». И далее хроникер неоднократно отсылает к возможным сценаристу, режиссеру, которые должны будут завершить сцену по своему усмотрению. Впрочем, иногда он оставляет какую-то сцену и воображению читателя/зрителя.
В основном в романе описываются абсолютно обычные, нормальные (тут речь скорее о клише/шаблонах/типичности/автоматичности) действия, слова, события, не имеющие никакой глубины, лишенные какой-то индивидуальности. «Серёжа осуществляет обычную входную возню, которую всегда осуществляет входящий человек, – возится, возится. Возится с курткой (её рукава не очень-то подчиняются), возится с повешением куртки на вешалку…» и т.д. — это все настолько банально и скучно, что дальше идет уже рассуждение о выражении «снимать обувь», в котором больше глубины и смысла, чем в самом описываемом действии. Этот прием «лингвистических отступлений» встречается в книге неоднократно.
«Серёжа оказывается в прекрасном цветущем саде. Или саду. Как правильно? В прекрасном цветущем саду.
Наверное, подробные описания излишни».
Для дальнейших рассуждений мне придётся всё-таки отчасти пересказать сюжет, хотя и не люблю этого.
Итак, перед нами недалекое (во всех смыслах) будущее, Российская республика (предпочту считать это скорее реверансом жанру и коллегам, нежели личной мечтой автора), введена смертная казнь, но только за экономические и «моральные» преступления (при этом возраст, с которого допустимы интимные отношения, поднят до 21 года).
Главный герой — преподаватель в одном из столичных вузов, «крупный филолог» (об этом ниже), умудрился переспать (по взаимному согласию!) со своей студенткой, которой оказывается «всего» 20 лет (все помнят волну «разоблачений», захлестнувшую тогдашние медиа и соцсети вместе с абсолютно шизоидным течением #metoo?). Несмотря на ходатайства «потерпевшей», героя приговаривают к смертной казни. Процедура вынесения приговора предельно (де)гуманизирована: приговор выносит компьютер. Далее нашего «героя» направляют в соседний кабинет, где ему объясняют, как и где он должен записаться на дату заселения на Комбинат, некое подобие комфортабельной тюрьмы: вместо камер — «гостиничные» номера с удобствами, свободным (! – а в нашей реальности уже запрещены всем известные ресурсы и мессенджеры) доступом к интернету и прочим средствам связи, возможностью заказывать практически любые товары (включая алкоголь) и т.д. и т.п. В общем, такой санаторий закрытого типа с одним исключением: каждый день после завтрака осуждённый отправляется на обязательную прогулку в прекрасном саду, при этом обязательно проходит мимо пулемёта (который зовут Саша), который «по воле случая» расстреливает заключенных, так что никто никогда не знает, когда умрет. Такая вот абсурдная, с точки зрения здорового человека, система правосудия, из-за чего данный роман сравнивают с «Процессом» Кафки и «Приглашением на казнь» В. Набокова.
Однако лично мне книга напоминает другое известное произведение великого еврея, а именно «Превращение». Мне кажется, что у «Серёжи» больше общего с Грегором Замзой, чем с Йозефом К. Герой, ещё только приговоренный к смерти, мёртв уже с момента вынесения приговора: на него стараются не смотреть, (бывшая) жена и мать не знают, как с ним разговаривать, он для них уже — небытие, его не трогают полицейские, его студентов (как и студентов его жены, тоже оказавшейся в заложниках у ситуации) интересует только его приговор, для студентов он интересен отныне лишь как приговоренный.
Герой повторяет путь господина Замзы. Первое время он ещё как-то пытается остаться живым[2]: ведёт лекции по Zoom (через три предложения — снова вопросы о тюрьме, так что вынужден оставить. То же самое, только в офлайн, происходит и на занятиях его жены, тоже «филолога»), начинает вести видеоблог о жизни на Комбинате, пока его не блокируют все соцсети, затем блокировка заканчивается, но за это время количество подписчиков резко уменьшается и продолжает падать. Он больше никому не интересен, даже как зверушка, за которой любопытно наблюдать.
Сергей лишается всякого интереса к жизни, хотя у него есть для жизни все: крыша над головой, еда, возможность потреблять любой контент, заказывать любые товары. Только его уже самого нет ни для кого, даже для себя самого. При этом за все время действия романа (а это около года), Саша стреляет только один раз. Ночью. Холостыми. В целях профилактики.
«Таким образом, вместо физической смертной казни человека „гуманно‟ приговаривают к смерти социальной, профессиональной и — как итог — личностной. Cancel-культура, доведенная до Абсолюта», — вот чем я закончил свою старую заметку. Но сегодня мне хочется добавить ещё пару слов.
Во-первых, конечно, хочется сказать о профессии главного героя. Тут я испытываю двойственные чувства. Изобразить филолога (даже двух!) настолько бесцветным, пустым, глупым (в итоге оба из этой пары прямо тупеют: «В этом месте мысль Серёжи тупеет, упирается в тупик. … Да, он ловит себя на некоторой тупости, тупиковости мышления»; «Света просто тупо сидит. … У лица Светы довольно туповатое выражение») — практически личное оскорбление. Когда «светила», «специалисты по 20-30-м годам» не могут выдавить из себя ничего более содержательного, чем следующий «монолог»: «Борис Пильняк родился в подмосковном городе Можайске в 1894 году. Кстати, я бывал в Можайске. Там нет ничего особенного. Впрочем, это к делу не относится. Настоящая фамилия Пильняка – Вогау. Пильняк – псевдоним. Это немного странная история, не находите? Это странно, что человек по фамилии Вогау взял себе псевдоним Пильняк. Ну, это примерно как человек с фамилией Рождественский или Мещерский взял бы себе псевдоним Пстыго. Странно как-то, да? Ну, с другой стороны, это было такое время. Была выгодна всяческая простонародность, и Пильняк звучал более перспективно, чем Вогау. И вот он стал Пильняком. А был Вогау. Впрочем, Вогау – тоже не ахти какая красивая фамилия. Не Гинденбург какой-нибудь. Да».
Света вторит мужу: «Да, Артемий, я антисоветски настроена. В отличие от вас, я много знаю о Совке, и я ненавижу всё вот это советское. Вы просто не знаете, что это такое. Да, я антисоветски настроена, слава богу, что сейчас за это не сажают. Хотя кто знает. Да, никакой свободы в двадцатые не было и быть не могло, просто давили меньше, ещё не сформировалась давильная машина, которая вовсю заработала в тридцатые. Не стройте иллюзий, мой юный друг».
В общем, хуже могут быть только некоторые коллеги из реальной жизни. И это самое обидное: Данилов отлично попал в типаж, все мы знаем таких граждан и гражданок, просто захвативших (около)филологический и (около)литературный мир, паразитировавших на лагерно-репрессивной теме, ранжировавших писателей советского периода по степени их репрессированности большевиками и насильно записывающих в антисоветчики нужных им писателей — будь то коммунист Платонов или советский патриот Бродский. (Вообще беда отечественной филологии в том, что последние сто с лишним лет она вынуждена прислуживать идеологии — то марксистской, то соросовской). Кажется, они до сих пор просыпаются по ночам, чуя приближение Тени Кремлевского Горца. Интересно, кстати, слышать в разговоре с раввином из уст главного героя почти пророческое: «Хорошо, когда где-то в мире есть ваша страна. Которая всегда примет, защитит. Израиль – отличная страна. Я бы на вашем месте был бы как раз за Израиль».
Впрочем, сам раввин оказывается нашим и отвечает: «Но вот видите, вы не на моём месте. Знаете, я не то чтобы очень сильно об этом думаю. Я многие вещи от отца перенял. … Он был, знаете, настоящий советский патриот. Любил нашу страну, искренне. … Я люблю Россию, это моя страна, моя культура. Да, я нашу еврейскую культуру, конечно, тоже люблю, это моё, родное. Но… я русский еврей, понимаете. … Люблю Россию, русских. Да мы от них, от вас в смысле, ничем толком не отличаемся. Да. Это трудная тема, не все мои соплеменники и единоверцы меня поймут, но вот так», — после чего, естественно, едет долго едет по ночной Москве в свой убогий район, в свою убогую «двушку», где негде даже стоять «посреди кухни», наливает стакан водки и стоит с ним у окна, вопрошая: «Господи, почему всё это так?».
Православный священник (приговоренных посещают представители всех «традиционных религий»: священник, мулла, раввин и лама) на фоне раввина выглядит куда более жалко: «Глубины есть. Но я их не могу вам преподать. Я ведь просто священник … Потому что я с ними сам толком не знаком. Так, чтобы всерьёз. Это надо быть опытным человеком. Зачем заниматься профанацией… Я же говорю, я не практик, сам не очень в курсе. Тоже, как и вы, что-то читал».
Описанные типажи, к сожалению, были и остаются довольно симптоматичными для нашего общества. Потом многие «наши» мыслители, творцы, ученые поуехали, дышать стало, вроде, посвободнее. Какие-то механизмы заработали, но нельзя расслабляться. Это у Кафки жука смахнули на совок и выбросили, а наши древоточцы явно оставили «потомство», которое и сейчас точит древо нашего Отечества. Да, сами жуки-червяки, вспоминая классика:
Испугалися,
По углам, по щелям
Разбежалися:
Тараканы
Под диваны,
А козявочки
Под лавочки,
А букашки под кровать —
Не желают воевать!
(Здесь мне подумалось: жаль, что наши либералы читали только «Гарри Поттера». Какая красивая схема по Украине получилась бы из «Мухи-Цокотухи». Муха – Украина, Паук – ясно кто, мааааленький кровосос-комарик тоже понятно…) Ну да ладно. Теперь у нас своя культура отмены и важно не дать паразитам вернуться на свои теплые места. А вот получится ли?
[1]. пер. И. Имазин (Имазин, Илья. Томас Стернз Элиот. Полые люди. // Литературно-философский журнал «Топос», 3.10.2018.
[2] «War er ein Tier, da ihn Musik so ergriff?» — «Был ли он животным, если музыка так волновала его?» (Ф. Кафка. Превращение).
