Над патриотами должны смеяться. Именно такая мысль приходит на ум, когда следишь за новостной повесткой, за теми или иными резонансными инициативами истовых поборников нравственности и морали, особенно, в сфере культуры. Такое ощущение, что многое из ныне наблюдаемого и слышимого призвано лишь для того, чтобы подтвердить тезис, будто патриотизм и культура – понятия противоположные. Что патриот – тяжкий и немилосердный сапог на бабочку поэтиного сердца. Якобы иначе он не может. Устойчивый образ диктует модель поведения.
Речь идет не об отрицании патриотизма. Даже, когда из каждого утюга в стране звучало навязчивое про последнее пристанище известно кого, патриотизм не отрицался, ему лишь указывалось место, далекое от тонких материй, от смыслов, от культуры. Какие в патриотизме смыслы? Это рычаг управления темными массами. Назвался - иди, работай, не разгибаясь, как велел хозяин жизни и баловень судьбы Дерипаска. Эх, дубинушка, ухнем.
Когда очень много говорят о патриотизме, то возникает ощущение ярмарочного потешного действа. А главное, появляются подозрения, что будто именно к этому всё и сводят: к осмеянию. Вот Петрушка выходит из-за ширмы в красной рубахе и холщевых штанах, начинает вытворять известное, предсказуемое, ожидаемое. Зрителей балаганного действа это веселит, ведь он оправдал их надежды. Не ошарашил, не удивил или разочаровал, а принес ожидаемое. Зрители рады, потому как оказались правы. Они утвердились в своей правоте, что ожидали, то и получили. Значит, они что-то смыслят в этом мире, значит, понимают его. Повысилась их самооценка.
Вот также у нас с патриотами. Их, как правило, воспринимают в определенной смысловой парадигме. Их образ понятен, наполнен совершенно определенной смысловой нагрузкой. Их загоняют в определенный типаж, который старательно и усиленно поддерживается. Делают мемом.
Такое ощущение, что образ патриота специально доводится до абсурда с использованием стандартных стереотипов. Этакий хмельной медведь в балалайке и ушанке. Что он может? Брать под козырек повеления начальства. Тешить и веселить публику в шариковским стиле или крушить, ломать, да всё истоптать. Убеждают, что он физиологически не приспособлен для тонких материй, он не мыслит, а лишь пытается устранять реальные или мнимые угрозы, а после хватается за голову и уходит в хмель. Выпускать такого на публику можно, но при определенных обстоятельствах, когда его бурная энергия, бессмысленная и беспощадная поможет бороться с повышенной тревожностью общества и создаст ощущение защищенности, что этот дядька заступится и придет на помощь. Затем быстро уйдёт по своим делам и не будет докучать.
Стереотипное отношение диктует императив, в котором патриоты должны стать пугалом, которое органчиком требует запрещать, не пущать, а дальше забиваться в охраняемую берлогу с устранением всех внешних раздражителей.
В общественном восприятии типаж патриота патриотыча очень близок к образу Огурцова из рязановской «Карнавальной ночи», который силится всеми силами оказать сопротивление приближающемуся празднику жизни, повязать его своими правилами и обложить штампами циркуляров. Он далёк от жизни, молодости, души прекрасных порывов, а также от искусства. Последнее подменяет манекеном, декорацией, выверенной и заезженной пластинкой. Его главный постулат – критерий правильности и кабы чего не вышло. С посрамления Огурцова, который окончательно трансформируется в гримасу глупости, и начинается праздник. Чтобы он был, надо только перетерпеть чрезмерного любителя и охранителя правильности, он сам все сделает, сам выставит себя в качестве посмешища.
Думается, что этой системой стандартных установок манипулируют, актуализируют образ потешного патриота, что того самого балаганного Петрушку. Манипулируют, понимая, что ему не надо сопротивляться, он сам всем быстро надоест, от него постараются избавиться, вновь задвинув на дальнюю периферию. Высокое начальство, придя на праздник, увидит чудачества Огурцова, уволит его, и о нем будут вспоминать, как о курьезе.
Резервация клишированного восприятия патриотов и патриотического предоставляет возможность при желании легко их дезавуировать. Этим, к примеру, умело пользовался перестроечный идеолог Александр Яковлев, написавший в начале 70-х годов свою скандальную статью «Против антиисторизма», в которой патриотов-почвенников обвинял в желании тянуть страну назад и чуть ли не к реставрации царизма. Приём действенный. Через два десятилетия, в том числе и Яковлевым, на патриотов уже будут вешать всех собак, синонимизировать с фашистским и коричневым. Отсюда и расхожий термин: красно-коричневые. Ведь было внушено, что патриот цепляется за всё дурное и отжившее, не современное, он противостоит свободе, открытости, гласности и движению вперед. Патриот тащит всех в идеологические лапти или мысленный ГУЛАГ. Отсюда, когда страна двинулась по пути реформ и преобразований, когда решила стряхнуть с себя оковы тяжкого наследия, то и совершенно закономерно проявился радикальный призыв «Раздавить гадину!», то есть устранить все то, что мешает вольному полету в скорое светлое будущее.
К чему все эти рассуждения? С начала СВО страна на подъёме патриотического. Патриотизм вкупе с приматом традиционных ценностей практически возведен в ранг государственной идеологии. Было много ожиданий, что этот подъём произведёт умное и правильное преображение страны и общества, поднимет движение по преодолению затяжной внешней интервенции, особенно, в сфере идей и смыслов. Что произойдет невероятный прорыв в сфере культуры и искусств, подъем творческой энергии, преодолевающий прежний застой работы по чужим прописям и внешним установкам. Что возникнет мощный феномен суверенной культурной мобилизации.
Но вместо этого происходит последовательное дезавуирование патриотического, возрождаются все те прежние штампы и клише восприятия, что патриот вовсе не созидатель, что он не может ничего создать и произвести, что действует лишь в направлении запрета, консервации и разрушения. То есть энергии, призванной стать действенной силой преображения, придается карикатурный облик.
Поддерживается стойкая линия, что патриотика – равно цензура. Гротескная дурь и бред, скука и конъюнктурная тоска. Информационный фон наполнен инициативами-репликами-предложениями разной степени идиотизма, естественная реакция возмущения усиливается всевозможными информационными усилителями. Возникает эффект припоминания на новых примерах давнего вирусного постулата, твердящего, что патриота, а с ними и государство следует держать подальше от культурной сферы, если есть желание, чтобы она как-то развивалась и существовала. Что если патриоту дать волю, то он примется устраивать на площадях костры из книг, страницы которых предварительно будет вымарывать чёрным. Что придет городовой, который примется лишь кричать: «не пущать!» и «ты это чего тут!», а также советовать «ты сюда не ходи, а сюда ходи». Коллективный же Огурцов будет без устали штамповать бессмысленно-запретительные, но внешне очень правильные инициативы.
Создаётся искаженное эхо, которое, например, предложение что-то изменить преобразует в запретить, развивать в не пущать. Все это диктует стереотипное восприятие патриотического, что именно так твердо и бескомпромиссно в стиле опричника должен поступать настоящий патриот. Он будто призван исполнить особый ритуал, основанный на запретах, ограничениях и имитациях. Тут и особая маркировка продукции, штампы, вымарывание тех или иных слов и выражений, звездочки и ссылки с примечаниями, забрюленные сигареты в кадре и так далее. Все такое очень показательное и нарочитое, сомнительное с точки зрения целесообразности, а иногда и с позиции здравого смысла, но являющееся оберегом и присягой правильности.
Весь набор кочующих предрассудков, отсылающих к образу оркообразного патриота, становится весомым аргументом для торжества нейтральной культуры, провозгласившей конъюнктуру чистого искусства, отторжения от политики, которой объявлено всё, что происходит здесь и сейчас, что волнует общество. Именно поэтому за годы СВО не видно никаких сущностных изменений в культурной сфере, помимо того, что патриотам или z-тематике отведена особая резервация.
Патриотического литератора, смело артикулирующего свою позицию и разговаривающего с обществом на волнующие темы, могут пригласить, например, на литературный фестиваль, где будет выполнять роль того самого ярмарочного медведя. Саму патриотическую литературу выставляют за низкий штиль. При этом до сих пор практически не ведётся никакой культурной работы по периметру страны, со странами постсоветского пространства, с дружественными государствами. Показательны программы международных книжных ярмарок, в которых участвует Россия. Там говорится о чём угодно, но не о нашей правде, нашей позиции, нашем видении происходящего. И делается это по тем самым устойчивым установками, будто всё это имеет крайне далекое отношение к культуре и литературе.
По квоте появляются считанные единицы театральных постановок, часто возникающие для легитимизации всей прочей деятельности и для отчётности, потому как не воспринимаются искусством, а мыслятся повинностью. В кинематографе – редкие картины по сравнению с огромным валом всего прочего: сказочного и фантазийного, продолжений сказочного и фантазийного, штамповки низкопробного и идиотского, картонного и безжизненного. Современность, серьёзный разговор о происходящем, по сути, практически приравнен к категории фильмов для взрослых или на особую аудиторию с особыми запросами. Она объявлена малочисленной, отсюда и в прокате, если и появляются, то редкие сеансы и в неудобное время. Телевидение заполнено политическими шоу, но они в восприятии не сильно отличаются от различных полосканий грязного белья, по типу программы «Мужское/Женское» и прочих. Умный и серьезный разговор не ведется. Эталоном нейтральности до сих пор является телеканал «Культура», который продолжает манифестировать постулат, что никакая политика, никакая война, никакой патриотизм и близко не относится к культуре.
Именно так на предрассудках и стереотипах держатся позиции культуры, которая принялась у нас властвовать с крушением СССР. Культуры выверта, отчужденной от почвы, от реальности. Оппозиция здесь выстраивается четкая: окарикатуренный и кондовый патриот, шаржированная патриотика, а с другой стороны - истинное искусство, глубокие смыслы и безупречный вкус. Именно так нейтральная мумия-культура и становится практически неприступным бастионом. Она выжидает, продлевая культурный застой, воспринимая всё происходящее за временное.
Нужен переворот в стандартной шаблонной метрике. Патриоту необходимо прекратить прятаться за маской, удивить. Суверенная культура - его неразрывное поле деятельности, где он должен создавать, формулировать смыслы, обозначать приоритеты, выводить из культурного застоя, подражательства и бесконечно работы по прописям и внешним установкам. Должен создавать прорывную суверенную культуру. В этом его главное дело, а вовсе не дубина запретов и ханжества, не шкура балаганного медведя.
