Ауреус Брута подносит к глазам, думая, как использовать тускловатый масляный блеск монеты для игры, впечатанной в недра сонета…
Кошка Лаура сидит на подоконнике, поставленными торчмя зрачками вбирая окрестный мир.
Заострённый профиль Брута похож на нож, которым, несмотря на последний возглас Цезаря, прозвучавший, согласно Светонию так: И ты, дитя? – бунтовщик добьёт гипотетического отца, а на реверсе изображены два кинжала.
Для убийства хватит одного: но изображение символично: не Брут же один провернул операцию, противоположную любви, о христианском аспекте которой никто ещё не слыхал – тогда.
Петрарка испытывает вдохновение, соприкасаясь с монетами, восшедшими из недр истории.
Византия изобрела новый код чеканки: возможно, нечто от иконописи переняв, от иконописи, где не должно быть плоти, только условный портрет духовного калибра, и также – в отличие от солидов Рима, солиды Византии словно только контуры лиц несут, а остальное…
Монеты Византии напоминают игрушки – рядом с неистощимым нумизматическим пиршеством Греции и Рима, и Петрарка, вертя в пальцах то этот экземпляр, то другой, думает, что и понятие «нумизматика» стоит использовать шире, нежели оно используется теперь.
Легенды многоречивы, но, тщательно разобрав их, используя увеличительное стекло, можно прояснить те, или другие моменты истории, представленные надписями.
Важен ли металл?
Смотрится ли золото аристократичнее меди?
Но, учитывая качество сестерциев и тонкость рисунка штемпелей нельзя утверждать однозначно; и вот тетрадрахма Евкратида I с неистовыми, огненными кажется, хотя это – очевидно, копья воинов – конями на реверсе, представляет аверс портретом правителя в шлеме…
Жалко Боккаччо, творя игровые, прелестные сады прозы не заинтересовался монетной игрой.
Впрочем, она даётся совершенно всерьёз: и Евкратид, взирающий в перспективу твёрдо и ясно, словно провидит века, которые ему дано существовать – профилем на монете.
Антиох YIII Грип: явно избалованный правитель, курчав, волосы струятся, вдруг – вспышка идёт ассоциативная: они струятся, как могли бы змеи – на голове Медузы, но монеты не оживают; и явно божественное изображение реверса подразумевает нечто большее, чем просто плату.
Что?
Символизм античных монет серьёзен.
Лаура, сидя на подоконнике, поворачивает голову, глядя на хозяина, вновь рассматривающего непонятные кругляши.
Он, взглянув на кошку, улыбается, гладит чёрно-белую, мягкую-мягкую шёрстку, и, поднося ей поближе тетрадрахму, говорит:
-Смотри какой красивый портрет, Лаура!
Она издает нежное мурлыканье.
Кошки изображались ли на монетах?
Петрарка не помнит.
Летят плотные, как земля, дельфины, плывут корабли, битва закипает, квадриги мчатся.
Красиво изображались полные земным золотом зерна колосья.
А кошки?
…вот Ираклий и Ираклий Константин: солид Ромеи брызжет приглушённо лучами: один из правителей брадат, оба увенчаны головными уборами с крестами, крест необходимый на реверсе: какие ереси кипели тогда, сотрясая основы Ромеи?
Ересь – гарантия от окостенения догматики, превращения её в мёртвый, давящий пласт.
-Лаура, я сортирую монеты, классифицируя историю, - сообщает кошке поэт, перекладывая определённым образом богатство, которому не грозят века.
Он улыбается: сонетам они не грозят, как монетам, и твёрдая форма четырнадцатистрочника соответствует твёрдости материалов, из которых созданы крохотные шедевры.
Лисимах, чьи кудри перехвачены лентой, а богиня на реверсе не может быть никем, кроме Паллады, - Афины, держащей на ладони тонкое изображение психеи.
Гемиобол Пантикапеи особенно интересен: таких монет немного: аверс – лев, но изображённый сверху…
Петрарка вглядывается в маленькую, серебряную монетку, вглядывается, думая, вдруг перепутал – и это вовсе не лев?
Но тогда какое ж животное?
Грива красноречива.
Рядом – драхма Пантикапея с крылатым грифоном: сколько ещё существ не открыто в реальности…
Или – они перестали существовать с уходом этих, великих и чудесных, миров?
…кентавры поутру спускаются к нежной кромке Чёрмного моря, в бледной пене которого перебираются боками мелкокалиберные крабы.
На византийских капителях птицы из мраморных и яшмовых пьют урн.
Диобол – в пару гемиоболу: но – опять же? какое животное изображено сверху?
Волк?
Лев?
Избранный ракурс чрезвычайно живописен, а вот ещё один перл Пантикапея: драхма с лицом не то сатира, не то божества.
О! неистово раскиданные волосы, нос, как у Сократа, смазанная борода, и мощный бык реверса врывается в действительность, которую необходимо покорить.
Совы Афины: нечто радостно-детское есть в драхмах Афин.
Дельфины, сопровождающие корабли.
Фракия поразит драхмой с детским лицом: пухлощёк, как херувим, высунул, дразнясь, язычок.
Ауреус Августа строг: бык исполнен так, как редкий живописец покажет на фреске.
Крошки блистают золотом.
Тускло мерцает мягкое серебро.
Лаура, выгнувшись, встаёт, и, словно канув в бездну, соскакивает с подоконника во двор – бесшумно, чтобы изящно раствориться в ракурсах яви.
Петрарка, улыбнувшись самому себе, откладывает монету, какую вертел в пальцах, и огненно, одномоментно пишет сонет о любви…
