1
Великолепная, шаровая, круговая панорама себя: всё пропуская через оную, В. Розанов творил свой бесконечный пантеон.
Впрочем, ещё он собирал монеты: страстно, зарабатывая много, погружаясь в античные слои; он уединялся вечером, и, выпив рюмку коньяка, словно ощущал их – каналами, связующими с прошлым.
Из-за монет ему и погибнуть было суждено: всё потеряв, продавать их пытался, и три любимейшие, золотые, похищены были у него на вокзале, когда заснул от усталости.
Вернувшись в Сергиев Посад, Розанов уже не оправился от удара.
Он писал обо всём, всё мешая, сбивая пласты образов и размышлений, лопаясь пузырями восторгов и пузырясь безднами пустот.
Очень русское явление: хаотичное, сказовое, нечто сказочное и в женщинах видящее, он смесь такая – Макара Девушкина, с его бесконечно-дребезжащей «маточкой», Ивана Карамазова, Мышкина, где-то потерявшего свой узелок.
Он – весь из Достоевского: хотя стилистически ему не близок: разные отзвуки, горизонты сходства можно найти, вороша и ероша тома его прозы: то с Ремизовым, то с Андреем Платоновым.
Старался как можно более сложно изогнуть фразу, дабы несла она на себе, как торжественная ветвь, столько листвы и плодов, сколько ей не положено.
Еврейский вопрос…
Половой вопрос…
Оба острия рассекали мозг Розанова, но решить ничего нельзя было, оставалось громоздить фразы до бесконечности.
Короба «Уединенного» насобирал: тщательный фиксатор дней и ночей, бурь и буден, заметивший с шаровым ужасом, как в три дня слиняла Россия – со своим колокольным звоном и барскими усадьбами…
К крайностям тяготея, демонстрировал такую амбивалентность мышления, что в иных пассажах его захлебнуться можно.
Отвратен, и – прекрасен.
Растерян – и жизнью умудрён.
…и за смертью будто продолжает пополнять Уединенные свои короба.
2
Словно в плетение берёзовых веток запуталась мысль; или в дачном, но Розанов не знал о будущей шестисоточной нарезке, буйстве вишнёвого веточного перепута – запутанная мысль, мечущаяся, то торжествующая, то довольная, то мучительно-парадоксальная, то спокойная даже.
Всего вдоволь предлагает В. Розанов, на одной странице говоря одно, на следующей сообщая противоположное.
Он был популярен некогда.
Потом – забыт, полузапрещён, книги, по крайней мере, не выходили.
В девяностые словно ожил снова, вновь извлечённый из вечных хранилищ, выпущенный на волю, вечно пишущий, всё обдумывающий, не способный остановится, хаотичный.
Броуновское движение мысли.
Уединенное, собираемое в короба.
Опавшие листья дней.
Он был популярен.
Обеспечен.
Много денег вкладывал в нумизматику, зачарованный античностью, чьи кругляши словно давали вариант каналов связи, с потерянным в толщах пыли и времён миром.
Он и погиб из-за монет: ездил, уже почти не имея средств, продавать их, и три золотые, что возил талисманом, украли на вокзале, когда задремал.
Вернувшись к себе в Сергиев Посад уже не встал, разбитый всем.
В том числе тем – что России слиняла за три дня.
С городовыми, малиновым звоном, пасхальной надеждой, роскошным тлением серебряного века, махиной литературы, купеческими громады, всем-всем.
Домик его в Сергиевом Посаде – очень типичный, старо-русский такой, первый этаж деревянный, второй каменный.
Занавески на окнах.
Фикусы пылятся.
Розанова нет давным-давно.
Он весь – в коробах томов своих: рекущих обо всем на свете: об энергии мысли, литературе и философии; о поле, который посчитал душой, всё путано, великолепно, стилистически выверено, запутано в берёзовых ветвях.
Или вишнёвых.
Он хорошо показывает – русский тип мышления: тут революция, и тут – севрюжина с хреном.
Он писатель?
Не совсем.
Философ?
Тоже не совсем.
Метафизический философ, философствующий писатель, сам не знающий, кто он такой, хитроватый русский мудрец Василий Розанов.
