Розы и туберозы

«В воздухе нежном прозрачного мая
Дышит влюбленность живой теплоты:
В лёгких объятьях друг друга сжимая,
Дышат и шепчут ночные цветы».

Константин Бальмонт

«Как хороши, как свежи были розы / В моём саду! Как взор прельщали мой! / Как я молил весенние морозы / Не трогать их холодною рукой!» - восклицал забытый ныне поэт Иван Мятлев, но строка о розах осталась в памяти всех поколений. Петь о зарифмованных розах с морозами продолжил босяцкий идол Юра Шатунов на излёте Перестройки – под «Белые розы» плакали девочки с окраин, размазывая по щекам ядрёную фиолетовую тушь. «Отцвели уж давно хризантемы в саду», - разливался романс, и печаль поникших цветов была сравнима с ушедшей любовью. «Красная гвоздика - спутница тревог, / Красная гвоздика - наш цветок!» - звучало из всех советских радиоточек. Красная гвоздика – это побудка, конница, будёновки и мечта о будущем.

Цветы – хранители мифов и легенд. Бело-жёлтым красавцем обратился самовлюблённый юноша по имени Нарцисс. Соцветьем обернулся Гиацинт, случайно убитый Аполлоном в ходе соревнования. Покровитель муз не смог спасти злосчастного царевича, но из крови Гиацинта родились сладкие лепестки. Адонис, погибший от клыков разъярённого вепря, был обращён богиней Афродитой в анемону, ставшую знаком скорби при потере возлюбленного.

Цветок – жизнь и смерть, счастье и отчаяние. Белоснежная лилия – христианское Благовещение. Цветочек апельсинового древа, флёр-д-оранж, вплетённый в невестину фату – невинность. Цветок граната – ислам. Лотос – буддизм. Дума об аленьком цветочке привела купеческую дочь в чертог заколдованного принца. У светских дам бытовал «язык цветов», где белая акация обозначала платоническую любовь, а жёлтая лилия – весёлое легкомыслие.

На выставке «Цветы. Символ красоты», что проходит сейчас в Третьяковской галерее, мы попадаем в королевство Флоры. Как принято в нынешних экспозициях, явлены и сверхпопулярные картины, и подзабытые, а то и вовсе неизвестные рядовому зрителю. Представлены не только натюрморты и пейзажи, но и портреты, однако, сосредотачивать взор предлагается на букете, ветви, бутоне. Главные персонажи – астры да флоксы. Или – нечто сказочное, как писал Константин Бальмонт: «То не жасмин, не фиалки, не розы, / То не застенчивых ландышей цвет, / То не душистый восторг туберозы, / Этим растеньям названия нет». В любом случае, выставка преисполнена глубокой нежности и любви к цветам.

Пётр Кончаловский утверждал: «Цветок нельзя писать «так себе», простыми мазочками, его надо изучить, и так же глубоко, как и все другое. Цветы - великие учителя художников: для того, чтобы постигнуть и разобрать строение розы, надо положить не меньше труда, чем при изучении человеческого лица. В цветах есть все, что существует в природе, только в более утонченных и сложных формах, и в каждом цветке, а особенно в сирени или букете полевых цветов, надо разбираться, как в какой-нибудь лесной чаще, пока уловишь логику построения, выведешь законы из сочетаний, кажущихся случайными».

Коронное место занимают розы – эти гран-дамы и капризницы. Фемину во все века сравнивали с розой. «Все женщины, как розы: день настанет. Цветок распустится и вмиг увянет», - произносил шекспировский герцог Орсино, высказывая бытийную философию чинквеченто с его горячими страстями и быстротечностью. Шекспиру подражала и Вирджиния Вульф, расписывая ренессансные откровения: «Девушки были розами. Красота их была быстротечна, как красота цветка. Их следовало рвать до наступленья темноты; ибо день краток, и день — всё». В Галантном веке шёлковыми розами украшались наряды, а живыми – напудренные куафюры.

А уж как цвело в эпоху Ар-нуво! «Розой бледной, розой чайной воплоти меня, поэт», - умоляла Мирра Лохвицкая, а гимназисточки черкали в своих альбомах глупую рифму «розы-слёзы». Художник Александр Головин слыл настоящим поклонником этого цветка. Один из центральных экспонатов – «Умбрийская долина» - гигантский розовый куст, напоминающий, скорее, декорацию к помпезной-манерной пьесе, нежели фрагмент живой природы.

На картине «Фарфор и цветы» снова главенствуют розы. Они буквально перетягивают внимание, ибо зачем глядеть на посуду и «какие-то» вазы, когда есть изящнейшее творение Божье? Вот - портрет Валентины Кузы - ведущей солистки Мариинского театра. Её с хГоловиным связывали дружеские отношения. Букет - непреложен. Статная брюнетка в трепещущих шелках и рядом – ваза с пышными чашечками роз и, конечно, платье тоже декорировано розами. Это «повторение» создаёт гармоничную композицию, столь важную в искусстве.

Ещё один воздыхатель роз – Константин Коровин, и даже портрет Фёдора Шаляпина декорирован розово-белыми цветами, которые дивно созвучны с белым костюмом певца. Этот сюжет словно бы парный к вышеуказанному изображению Валентины Кузы – она исполняла роль Юдифи, а Шаляпин пел Олоферна в опере Александра Серова «Юдифь», но если Олоферна-Шаляпина помнят все, то Куза-Юдифь, подобно большинству див Серебряного века, осталась в прошлом, как засушенный цветок ириса меж страниц фолианта. Впрочем, речь зашла о коровинских розах – они чарующи и кажется, что вот-вот заблагоухают, наполнив ароматом вселенную. Здесь же сочность фруктов, блики стеклянных ваз, синь моря – на полотне «Гурзуф». Коровин – истинный рыцарь роз.

Исаак Левитан ассоциируется с пейзажами, и потому его натюрморты вызывают особенный интерес. Очаровательно-скромны его «Одуванчики в кувшине». Маленькие солнышки, освещающие луга и затем превращающиеся в тысячи полупрозрачных семян-парашютов. «Плащ золотой одуванчиков», - заметил Валентин Ходасевич, а Константин Бальмонт выразился ещё пространнее: «Одуванчик, целый мир, / ‎Круглый как земля, / Ты зовёшь меня на пир, ‎/ Серебря поля». Художник увидел обаяние простого цветка, подобно тому, как углядел торжество белой сирени и тихую прелесть незабудок. Разумеется, не обошлось и без пейзажа, хотя «Цветущие яблони» — это не самая известная его картина.

«Сирень — сладострастья эмблема. / В лилово-изнеженном крене / Зальдись, водопадное сердце, / в душистый и сладкий пушок», - витиевато молвил Игорь Северянин, один из точнейших выразителей русского Модерна. Он ещё предлагал «мороженое из сирени», ставшее такой же визитной карточкой эпохи, как и «ананасы в шампанском». Если Константин Коровин и Александр Головин поклонялись розам, то Пётр Кончаловский выбрал сирень, и его имя навеки связано с пахучими гроздьями. Хороша сирень и у Наталии Гончаровой – чуть грубоватая, но светло-свежая, источающая энергию дня. Женский портрет «В саду» Алексея Исупова – это контраст белизны одеянья со всеми оттенками лиловости. Нарядная дама, вся в кружевах, оборках и атласных цветах на шляпке – она словно бы соревнуется с корзиной сирени – что притягательнее? Она или букет?

Что далее? Конечно же лилия. Это божественная чистота, соединённая с фантастической притягательностью. Цветок-оксюморон. «Я лилий нарвала прекрасных и душистых, / Стыдливо-замкнутых, как дев невинных рой, / С их лепестков, дрожащих и росистых, / Пила я аромат и счастье, и покой», - читаем у Анны Ахматовой. Стыдливая невинность и соблазнительность – лилии обманчивы. Художница Наталия Гончарова часто их выбирала для своих работ. «Автопортрет с жёлтыми лилиями» — это резкий почерк и лёгкая гротескность. Художница не польстила ни себе, ни букету – тут всё чересчур, а цветы не кажутся милыми. Иной взгляд на полотне, изображающем белые и фиолетовые лилии в стеклянной вазе – декоративная эффектность, яркий свет, любование каждым изгибом лепестка.

На выставке легко проследить, как менялся живописный язык и предпочтения художников. Аристарх Лентулов, отождествлённый с авангардом и дерзостью, даже цветы видел броско-разноцветными шестерёнками. «Астры», написанные в 1910-х, это – дань кубизму и вызывающей необычности. Манера Лентулова – расколотое пространство, которое видится, тем не менее, целостным. Другие «Астры», созданные на излёте предвоенных-тридцатых, это реализм с изрядной долей импрессионизма. Здесь и трансформация общественных вкусов, и личное «взросление» мастера, уставшего от экспериментов.

Широко представлен певец усадебного благолепия Станислав Жуковский. Его комнаты, анфилады, террасы выглядят уютно и мирно – баланс возвышенности с бытовой приземлённостью. Интерьеры с креслом и фортепиано, с пасхальным угощением, с иконами и зеркалами – покой, разлитый в воздухе. Цветы – бодрящее дополнение – они в букетах, горшках и кадках. Господа-обитатели тех имений и дач полагали, что существование – тоска. Они мучились декадансом, полемизировали о народе, вере в Бога и равноправии. Эту лепоту развеяли и унесли ветра революции, а цветы погибли вместе с грёзами.

В русском языке «цветок» и «цвет» близки и однозвучны, чего нет в английском, немецком, французском, поэтому выставка обращена не лишь к розам и туберозам, но и к колористике. «Для живописца чистая радость глядеть на великолепно удавшийся синий тон полевых цветов», - отметил Александр Бенуа, восхитившись натюрмортом Игоря Грабаря «Сирень и незабудки». Художник обожал все оттенки синего – от густого, уходящего в темь до радостно-ясного, как южные горизонты. «Чем глубже синий цвет, тем сильнее он зовёт человека в бесконечность, будит в нём стремление к чистому и, наконец, к сверхъестественному. Синий — это типично небесный цвет», - утверждал Василий Кандинский. В экспозиции – сразу несколько натюрмортов Грабаря, и синий абсолютно лидирует в тончайшей палитре.

Алексей Исупов гораздо лучше ведом в Италии, чем в России, хотя он был популярен в 1910-х годах. Причина забвения – отъезд из СССР, но не из-за расхождений с большевиками. Всё куда как сложнее и печальнее. Сейчас об Исупове снова заговорили, а в Доме русского зарубежья проходит его монографическая выставка. Третьяковская Галерея тоже вспомнила об Исупове – перед нами его натюрморты с цветами и фруктами, а также ряд портретов. Виден размах - розы, купавки, сирень, охапки, букеты и вазоны. Прекрасен портрет жены, держащей корзину цветов – полнотелая, довольная женщина выступает, как аллегория цветения.

Кроме того, можно увидеть редко экспонируемые натюрморты передвижников – «Букет. Абрамцево» и «Флоксы» Ивана Крамского. Отдохновение от привычных фабул. В целом же проект не ограничивается просветительской миссией. Это – пиршество для глаз и, как сказал господин Манилов, правда по иному поводу: «Уж такое, право, доставили наслаждение… майский день… именины сердца…». Как не процитировать слова Иннокентия Анненского: «Сердце просит роз поблёклых, / Гиацинтов небывалых, / Лилий, плачущих на стёклах…»? А ещё ландышей, георгинов и тех удивительных цветов, что носят имя «аквилегия».