«Коллекционирование учит сосредоточивать память».
Приписывается Альберту Эйнштейну
Миру известны коллекционеры-подвижники, вроде Павла Третьякова, братьев Щукиных да Морозовых и - коллекционеры-преступники, наподобие Германа Геринга, обожавшего барокко и шик Людовика-Солнце. Литература знает чудовищного «Коллекционера» Джона Фаулза. Его персонаж - ловец человеков. «Коллекционерство — огромное мертвое нечто, заполняющее всё его существо», - писатель с откровенностью ненавидит этот тип людей и уже не так важно, что они собирают – табакерки маркизы де Помпадур или тела и души. «Коллекционирование — это антижизнь, антиискусство, анти — всё на свете», - вещает Фаулз.
Коллекционирование — это болезнь? Пресыщенные персонажи декаданса - Дориан Грей и Дез Эссэнт окружали себя картинами, книгами и обвораживающими, редкими парфюмами. Коллекция - отражение разума – повреждённого иль здорового, посему она может быть не только пафосной, утончённой, странной, а порой и маниакально-безумной. «Как известно, каждый коллекционер способен на воровство и даже на убийство, если речь идет о том, чтобы пополнить коллекцию новым экземпляром», - заключил Карел Чапек, отличавшийся колким остроумием.
Коллекционирование – это ещё и, в известной степени, игра. Вся подростково-детская литература наполнена образами мальчиков и девочек, что-то непременно собирающих – значки, марки, этикетки или, как у Юрия Нагибина – звуки. Его маленькая героиня коллекционировала вариации на тему эхо: «У меня уже много собрано. Есть эхо звонкое, как стекло, есть как медная труба, есть трехголосое, а есть - горохом сыплется». Иное дело, что с возрастом это проходит.
По счастью, коллекционерами движет всё-таки не шизофрения, а тщеславие, эффектно прикрытое любовью к искусствам, редкостям и красоте. Хвалиться вкусом и возможностями – тут корень явления. Екатерина Великая, не будучи докой в живописи, деятельно скупала картины, соображаясь с мнением Дени Дидро. Имидж мудрейшей государыни требовал соответствующего наполнения, а без рьяных собирателей наша культурная жизнь была бы скудна.
Итак, в Государственной Третьяковской Галерее сейчас проходит выставка «Предшественники Павла Третьякова», посвящённая Фёдору Прянишникову и Козьме Солдатёнкову. Зрителю предстоит узнать, что «Явление Христа народу» когда-то приобрёл Солдатёнков, а тропининскую «Кружевницу» - Прянишников. Здесь - масса знакомых и – знаковых полотен, к которым привыкли не только искусствоведы и любители живописи, но и люди, весьма далёкие от творческих изысканий. Экспозиция расширяет наши понятийные рамки, ибо судьба произведения – это ещё и путь от владельца к владельцу.
Представлены не только живописные произведения, но архивные материалы, книги и документы, повествующие о судьбе коллекционеров, совершенно не похожих друг на друга. Ни в чём! Один – видный чиновник, второй – купец из старообрядческой династии.
Посетителей экспозиции встречают два портрета – эти люди и внешне «из разного теста». Подтянуто-строгий, суховатый Прянишников кисти Карла Брюллова - образчик респектабельности плюс непременные ордена, тогда как Солдатёнков, написанный Аполлинарием Горавским, этакий живчик с проницательным взором и с полуулыбкой на устах. Их биографии никак бы не пересеклись, если бы не одна, но пламенная страсть.
Фёдор Прянишников родился на излёте галантного столетия. Отец был при чинах, да к тому ж адептом просвещения, а потому детство будущего мецената прошло средь книг и в рассуждениях о высоком. Потом – благородный пансион, университет, служба. Прянишников достиг II класса по Табели о рангах, начав, как и все дворяне с коллежских регистраторов. Карьера – его личная заслуга, а не подковёрные игры лизоблюдов. В конечном итоге он сделался главой почтового департамента и начальником всех почтамтов России. Благотворительность – ещё одна стезя. Он покровительствовал художникам, не лишь скупая их произведения, но и учреждая премии или пособляя деньгами. Так, финансово помог юному Илье Репину при поступлении того в Академию художеств.
Как и все современники, включая Николая I, господин Прянишников интересовался творчеством Карла Брюллова. В экспозиции можно увидеть ряд портретов, например, изображение генерал-адъютанта графа Василия Перовского – славного воина с туманной родословной. Его матерью была мещанка, приглянувшаяся одному из Разумовских. Портрет, несмотря на свою парадность, всё же выдаёт натуру Перовского – лихость, бесстрашие, энергия через край. Буйны кудри написаны в присущей Брюллову манере – детально прорисованы, как, впрочем, и награды, аксельбанты, эполеты. Живописец умел польстить, не опускаясь до подобострастия.
В коллекции Прянишникова множество так называемых «ведут». Veduta – поджанр городского пейзажа, где отрисовывались все детали без привычной эстетизации. Всё, как есть. Их назначение – явить городской вид в его реальности. Вот – картины Фёдора Алексеева, где отрисован Кремль, каким он был в 1810-х. Алексеев считался одним из лучших пейзажистов начала XIX столетия – его ценили за итальянскую стилистику при филигранной точности. Одним из его учеников, а на ранних этапах и подражателем был Сильвестр Щедрин, произведения которого также имелись в собрании Прянишникова. «Рим. Замок Святого Ангела» - изумительная работа, где «копирование» действительности не мешает чувствам. Колористика вроде бы скромна – все оттенки коричневого, но световое решение делает римский вид потрясающе ясным и солнечным.
Очарователен портрет неизвестной андалузской девушки, написанный Карлом Штейбеном – французским художником немецкого происхождения. Он более десяти лет жил и трудился в Санкт-Петербурге, изначально будучи приглашённым для создания образов для Исаакиевского собора. Штейбен дивил скрупулёзной техникой, и позировать ему стремился весь бомонд. Живописец отобразил мельчайшие подробности костюма: красные банты, украшения, тончайшие кружева. Тогда ценился типаж светлокожей брюнетки, а героиней дамских романов непременно бывала таинственная донья с чёрными локонами или косами, но с холёно-белыми руками – прямо, как героиня Штейбена.
Русские художники часто посещали жизнерадостную Италию - родину гармоний. Орест Кипренский провёл в Риме, Неаполе, Венеции несколько лет. В коллекции Прянишникова есть одна из достопримечательных вещей того периода - «Читатели газет в Неаполе». Показаны мужчины, облачённые в модные о ту пору восточные халаты. Обстановка – домашняя, но не расслабленная. Сеньоры штудируют политические новости. То был привычный вариант общения в XIX веке – собраться тесным кружком, декламируя прессу и обсуждая насущные проблемы социума. Там допускались и колкости в адрес действующей власти.
Хорош автопортрет Ивана Яковлева – живописца эры классицизма. Молодой художник продемонстрировал себя с античным слепком – этим наиважнейшим атрибутом созидания. Голова божественной Венеры – вот канон времени. Контрастом выступает лицо самого Яковлева, далёкое от канонических пропорций, но оживлённо-взволнованное. Бесстрастная красота и витальный порыв – таково смысловое наполнение картины.
«Кружевницу» иной раз именуют тропининской Джокондой – та же загадочная полуулыбка и спокойный взор. Публика была в восторге, хотя, некоторые брюзги и обвиняли Тропинина в чрезмерной приверженности к Жану-Батисту Грёзу, на тот момент уже устаревшему. «Написана гладко и, хотя чрезвычайно закончена, однако не замучена и способна до сих пор производить впечатление чрезвычайной жизненностью лица, отлично вылепленными руками и серебристым, нежным колоритом», - скажет впоследствии Александр Бенуа. Девушка, плетущая кружева, стала одной из визитных карточек нашей живописной традиции, а Прянишников сумел это понять!
Второй фигурант экспозиции – Козьма Солдатёнков родился в семействе купца I Гильдии, и поэтому судьба отпрыска была предопределена - коммерция, договоры, производство тканей и умножение капитальца. Козьма с братом действительно унаследовали бизнес, но, помимо денег и материальных благ волновали интеллектуальные ценности.
Коллекционировать живопись он начал, когда ему было чуть за тридцать и довольно быстро заслужил прозвище Козьма Медичи. Он активно меценатствовал, помогая живописцам. Как и его собрат Прянишников, наш московский Медичи предпочитал картины Брюллова, и в собрании появилась нежнейшая «Вирсавия». Согласно Библии, героиня слыла красивейшей феминой, и Брюллов выказал весь свой талант, изображая чарующую брюнетку с лилейным телом – воздушную и чувственную одновременно.
«Танец среди мечей» Генриха Семирадского ошеломил публику – размахом, яркостью, торжеством плоти. Идеализированная античность и любование цветами, колоннами, телами – в этом вся натура Семирадского. Правда, ханжествующие моралисты сочли «Танец» вульгарно-эротическим, а вот Солдатёнков, лично знакомый с Семирадским, приобрёл картину, да ещё и разместил её в своей роскошной столовой.
В галерее негоцианта имелись и приземлённо-бытовые сюжеты. Кому неведом «Завтрак аристократа» Павла Федотова? Сатира вкупе с состраданием – разорившийся патриций закрывает книжкой свой скуднейший паёк, стыдясь всех и вся, но особенно - себя. При всём том, гордый нобиль держит в конурке белого пуделя – дорогостоящую собачку и носит дома атласные одеяния. Эта смесь гонора с нищетой была типична для благородной публики, стремительно терявшей свои позиции рядом с такими, как Солдатёнков.
Знаменитые «Проводы покойника» Василия Перова – тоже из солдатёнковского собрания. Крестьянка и её дети везут на кладбище почившего кормильца. Финальный выезд не то, что печален, он – страшен. Зимняя стужа и вой собаки, сопровождающей процессию, добавляют ужаса происходящему. Что ожидает вдову, оставшуюся с малолетками? Потеря мужа означала тотальную беспросветность – достаточно вспомнить поэму Николая Некрасова «Мороз – красный нос», где смерть кажется наилегчайшим выходом из бытийного тупика.
Примечал Солдатёнков и талант Исаака Левитана, чья радостная «Весна – большая вода» украшала коллекцию. Удивительный еврей, думавший и писавший по-русски, он, как мало, кто понимал природу Средней Полосы. Вот - тонкий, будто бы вуаль, свет обволакивает берёзы, небо, землю и – отражается в воде. Всё пронизано свежестью и чистотой – каждая клеточка вселенной дышит обновлением. Левитановские пейзажи всегда одухотворены, словно бы мастер по-язычески поклонялся деревьям, травам и стихиям.
Эта выставка информативна и – шикарна. Зрителя ждут открытия, о коих он не догадывался, полагая, что «путешествие» картины от автора к покупателю, а там и в музей – исключительно профессиональное знание. Павел Третьяков – на слуху, а Фёдор Прянишников и Козьма Солдатёнков оказались в тени, но забытые имена частенько звучат не менее громко, славно, патетично.
двойной клик - редактировать галерею
