Розы, павлины и Аполлоны

«Нет, это, дескать, эмблема была, аллегория, и чёрт знает что!»

Фёдор Достоевский «Братья Карамазовы»

Бывает так, что удивительная задумка оборачивается пшиком и смотрится, как мероприятие «для галочки». Дескать, провели такую-то выставку, осветили небанальную тему, явили уникальные штуки, тогда как на деле никто особо и не вглядывался в экспозицию по причине странного её оформления. Прошли мимо. Пожали плечами. Именно такой случай – проект «Иными словами», затеянный в Кусково. Интереснейшие гравюры, картины, предметы расположены столь далеко от глаз посетителей, что для детального рассмотрения вам потребуется или бинокль, или зрение, как у сапсана.

Всё отгорожено защитными шнурами и подойти к мейсенским скульптуркам не представляется возможным. Ранее кусковские выставки проводились в другом помещении Дворца, где всё располагалось наглядно, а фарфор, часы и канделябры находились в стеклянной витрине. Удачно выбранное место – чуть не половина успеха, а тут зритель топчется на полутора метрах и пытается хоть что-то уяснить. Зато устроители издали красочный буклет с атрибуциями и описанием. В этаком формате не лучше ль было сделать онлайн-вариант?

Жаль, так как замысел увлекателен и нетривиален – аллегории в искусстве XVIII – XIX столетий. Приём, когда абстрактные идеи, понятия, явления давались через конкретные образы, мастера постигли ещё в древности. Средние века и Ренессанс – расцвет аллегорических изображений. Это показательно при взгляде на бестиарии, где обезьяна трактовалась, как средоточие похоти, а вот орёл символизировал христианскую веру и вознесение Христа к небесам. Достаточно было написать гранат в руках Мадонны, и все понимали, что речь идёт об искупительной жертве её Сына. Роза – символ женской прелести, а увядший бутон обозначал ранний уход чаровницы, и тот портрет, увы, посмертный. «Все женщины, как розы: день настанет. Цветок распустится и вмиг увянет», - произносил шекспировский герцог Орсино, высказывая тезис о быстротечной юности. Барокко – продолжение аллегорических традиций. Рубенсовский «Союз земли и воды» — это созвучие мощных тел, где дама-Земля дарует плоды с цветами и зверей, а мужчина, представляющий водную стихию, царит над морем. По сути, это – аллегория жизни на планете.

В XVIII – XIX столетиях сохранилось большинство обыкновений, хотя розочка в руках принцессы всё чаще оказывалась просто цветком. Выставка открывается листами из книги «Ифика иерополитика или Философия нравоучительная символами и приспособлении изъяснена к наставлению и пользе юным». Это - сборник поучений о добродетели. Что же касается ифики, то сие - «...наука о нравственности высшей, духовной, по вере», как определял её Владимир Даль. Нынче мы говорим «этика». Книга снабжена аллегорическими гравюрами дидактического плана, и на выставке дано их восемь, правда, в виде фотокопий. Допустим, лист «Академия» повествует о важности учения, «Сирены» предостерегают от лести – мол, дивное пение всегда погибель, «Хищение» - даже не о краже, но о вреде корысти. Гравюра «Зазор» требует пояснений. Сам термин «зазор» употреблён в непривычной для нас трактовке. Это – устаревший синоним позора и бесчестья.

Изображён Самсон, выпускающий лисиц с горящими хвостами на поля филистимлян. Аллегория отсылает к пятнадцатой главе «Книги Судей», где говорится о том, что Самсон пришёл «повидаться с женою своею, принеся с собою козлёнка; и когда сказал: «войду к жене моей в спальню», отец её не дал ему войти. И сказал отец её: я подумал, что ты возненавидел её, и я отдал её другу твоему; вот, меньшая сестра красивее её; пусть она будет тебе вместо её. Но Самсон сказал им: теперь я буду прав пред Филистимлянами, если сделаю им зло». Так опозоренный герой отомстил целому племени. Ветхозаветная мораль – специфический культурный феномен, и нам воспринимать её сложновато.

Рядом - гравюра из серии «Поучительные басни из мира животных» Иоганна Элиаса Ридингера, немецкого художника, гравёра, издателя XVIII века. Перед нами – павлин, символ горделивой прелести, коему злая куница перегрызает горло. Текст басни читаем в сопроводительном буклете: павлин так возлюбил свои перья, что полагал себя краше радуги. В том высокомерии было много зависти к небесному чуду. А как её унять? Путём наносного презрения! Однако хвастуна подстерегала опасность – хищный зверёк растерзал фанфарона, а радуга воссияла ещё ярче. Предостережение красавцам, что, любуясь собой, возвышаются не только над прочими, кому не так повезло с «опереньем», но и над природой, а по факту – над Богом. Возмездие не заставит себя ждать.

Аллегорические изображения наук, искусств, знаний и умений также легко считывались публикой. Орфей с лирой или Аполлон Кифаред, то есть держащий кифару, намекали на стремление к гармонии. Астролябия, готовальня и глобус вещали о познавательной деятельности. Античный бюст и палитра указывали на творческие дерзания. В экспозиции представлена ваза-мороженица 1820-х. На ней показан спор Афины с Аполлоном. В чём истина: в логике или же в лирике? Характерно, что мифология, равно, как «Илиада», «Одиссея» не содержат упоминаний о противостоянии Афины с Аполлоном – они пересекались друг с другом, совместно помогая тому или иному герою. Аллегорические визуализации далеко не всегда следовали затверженным текстам. Всё толковалось шире.

Замечательна гравюра Алессандри Инноченте - копия с оригинала Франческо Маджотто - «Аллегория живописи», где показано создание художником произведения. «Аллегория арифметики» - фарфоровое чудо, сделанное в Берлине в 1770-х годах на Королевской мануфактуре. Прусские изделия не могли затмить саксонские по части изысканности, но были весьма техничны и аккуратны. Арифметику воплощает некая муза с грифельной доской, удерживающая внимание отрока. Он хочет вырваться, но цифры оказываются важнее бесцельного шатания. Стройную композицию дополняет путти (в просторечии - купидончик) с книгой.

Аллегориями украшались и сугубо функциональные предметы часы и барометры. В XVIII-XIX столетиях эти вещи слыли товарами престижного потребления. Стоили они баснословно дорого, сотворялись на заказ и, помимо всего прочего, служили оформлением интерьеров. В коллекции Кусково есть барометр, что находился в Парадной спальне дворца. Те приборы были ещё несовершенны с механической точки зрения, но служили в качестве «роскошной диковинки» для обитателей чертогов. Навершие кусковского барометра выполнено в виде глобуса, циркуля, угольника и свитка – всё идеальнейшим образом вырезано из дерева, позолочено и посеребрено. Глобус в ту пору воспринимался не лишь, как эмблема науки. Человечество активно расширяло свои знания о мире, а страны, имевшие сильный флот – такие, как Россия, Голландия и Англия – однозначно входили в круг сверхдержав. Глобус – это постижение мира, географические открытия и новые земли. К слову, большой домашний глобус, да с шикарною подставкой считался признаком достатка – богачи приобретали модель земного шара затем, чтобы хвастаться перед гостями.

Наиболее изящны аллегории, обращённые к временам года. Как правило, их персонифицировали красивые фемины с узнаваемой атрибутикой – с травами, колосьями, виноградом. В экспозиции представлены две картины Жарля-Жозефа Натуара, мастера утончённых полотен рококо. «Лето» воплощено в образе полнотелой вакханки, увитой цветочными гирляндами – вкруг её зелень и торжество света. «Осень» же – задумчивая матрона на фоне увядающей природы. Времена года во все века отражали и человеческий возраст – от весенней юности до зимнего старчества. «Осень жизни, как и осень года, надо благодарно принимать», - эта песенка из фильма такой же вариант аллегорий в искусстве.

Очаровательны листы Франческо Баталоцци с аллегориями лета и осени. На рисунках - дамы, убранные по моде конца 1780-х годов, когда стали популярными объёмные, но ничем не декорированные куафюры и широкополые шляпы. Лето держит в руке извечную розу, а Осень касается пальчиками винограда.

Прелюбопытна картина «Зима», писаная неизвестным художником по оригиналу Николя Ланкре, одного из ведущих мастеров Галантного столетия. Холод не ассоциируется со страданием и печалью. Напротив, Ланкре, а за ним и его копировщик явил зимнее развлечение – коньки. На переднем плане – юноша, делающий вид, что ему нет дела до кокетливой девицы, собирающейся покататься. Примечательно, что у героини полотна уже есть кавалер – он с тревогой и недоверием сморит на реакцию своей возлюбленной. Подобные сюжетцы были в ходу - ценилась пикантность, двусмысленность и лёгкость. Зимняя природа у Ланкре не получилась – всюду какие-то всклокоченные ветки, да и лёд более всего напоминает асфальт, ещё не изобретённый.

Среди экспонатов – элегантное дамское бюро с аллегорическими вставками на дверцах. С первого взгляда кажется, что это – предмет XVIII века, ибо роспись содержит чарующие сценки с персонажами в камзолах, треуголках и напудренных париках, но это - изделие 1850-х годов, когда актуальным сделалось «второе рококо», подражательно-манерный стиль, навевающий ностальгию о фижмах маркизы де Помпадур. Здесь – изображения зимы и лета. Катание на коньках и - отдых в парке на фоне радостно-зелёных насаждений.

Были востребованы аллегории дня и ночи. Тому пример – два фарфоровых путти мейсенской работы. Малыш, олицетворяющий день – в розовой накидке, при нём – подсолнечник и соловей, в руках – факел и роза, а мальчик-ночь – весь в синем, в диадеме из звёзд, и у ног его – филин, словно бы охраняющий покой, сон, отдохновение.

Какой же разговор об аллегориях без мотива прославления? Это лавровые венки, и флаги, и регалии. В экспозиции можно увидеть гравюру «Апофеоз Александра I» по оригиналу Фердинанда де Мейса. Портрет государя держат восседающие на облаках Пётр I и Екатерина II – оба прозванные великими. Внизу – греческие боги – Меркурий и Флора, три грации, Геракл, атрибуты искусств – лира, античный слепок, палитра. Тут же представлена чайная пара на тему освобождения Европы - с портретом царя и двуглавым орлом.

Помимо прочего, в аллегорическом жанре использовался мотив «Суета сует», обозначавший бренность бытия и мимолётность даров капризной Фортуны. На лубочной гравюре начала XIX века мы наблюдаем колесо жизни – человек вначале подымается, затем – восседает в зените славы, но потом – спад, а за ним и смерть. Всем давали понять, что они – тленны и надобно заботиться о душе.

Выставка в Кусково потрясающе информативна, точнее, могла бы ею стать, если бы не огрехи устроителей. Смотреть издалека на рисунки и фарфоровые шедевры, довольствуясь буклетом – это не совсем то, чего ожидает посетитель. Впрочем, гости Большого Дворца не будут сильно разочарованы – есть повод в очередной раз пройтись по залам и комнаткам сей дивной усадьбы осьмнадцатого столетия.