Пытаясь в канун 70-летия писателя Сергея Сибирцева дать — разумеется, только предварительную, текущую, без претензий на какую-либо законченность и полноту, — оценку его творчества, что называется, «по гамбургскому счёту», никуда не уйти от факта, что последний сибирцевский роман, «Привратник бездны» (начальная редакция), увидел свет ещё в 1999 году, завершив «чёрный триптих метафизических из бездных миров», — триптих, в который входят также романы «Государственный палач» (1995) и «Приговорённый дар» (1996). С учётом ранних опытов Сибирцева можно сказать, что его собственно писательская активность в основном пришлась на «послезастойно-перестроечно-демократически-рыночный» период отечественной истории, то есть на время слома прежней, советской модели устройства нашего общества и перехода к новой, пока ещё не получившей имени, — изменений, запечатлённых в народной памяти образом для кого (огромного большинства наших сограждан) «лихих», а для кого (весьма определённого их меньшинства) — напротив, «святых» девяностых годов.
И, рискну утверждать: чтобы получить сколько-нибудь адекватное представление о той, как будто весьма примитивной (чего там — первоначальное накопление/набивание капитала, якобы запоздавшее чуть ли не на двести лет у нас, сбившихся, «советского эксперимента» ради, со «столбовой дороги развития мировой цивилизации»?), но на деле весьма сложносочинённой эпохе, достаточно раскрыть любой из перечисленных выше романов (или многие из датированных теми же годами рассказов автора) и внимательно прочитать хотя бы несколько страниц. Не случайно проза Сергея Сибирцева сразу была воспринята отечественными читателями (да и практически всем литературным сообществом тоже) как несомненный «знак беды», постигшей нашу Родину. Кто-то (опять же, преимущественно из «совкового», по тогдашней терминологии, большинства) такому знаку мог ужасаться, кто-то (в основном из «светлоликого», «рукопожатного» и «прогрессивного» меньшинства — радоваться), но — возможно, как раз по этой причине — всё же получилось так, что местом «литературного крещения», то есть первой публикации произведений этого автора, тогда ещё тридцатишестилетнего, в центральной прессе (рассказ «Поезд в никуда») стала «красно-коричневая» газета «День» (впоследствии — «Завтра») Александра Проханова, а его «крёстными отцами», давшими рекомендацию в Союз писателей России, значатся такие фигуры «патриотического» писательского лагеря, как Анатолий Афанасьев, Владимир Бондаренко, Геннадий Иванов.
Сергея Сибирцева называли «одним из лидеров молодой русской прозы» (Сергей Есин), сходные оценки высказывали такие «мэтры» писательского цеха, как Юрий Бондарев, Александр Проханов, Юрий Мамлеев, Анатолий Ким, Владимир Маканин, Эдуард Лимонов и многие другие, то есть таково было далеко не одно частное, личное мнение тогдашнего ректора Литературного института и даже не мнение какой-то одной литературной «партии». Но в «нулевые» годы что-то произошло. Сам писатель иногда даёт понять, что получил от неких «высших сил», и даже не единожды — без указания на их иерархии и чины, а также на конкретных посредников в столь тонкой миссии — «настоятельную рекомендацию» дальнейшим литературным творчеством больше не заниматься, естественная же попытка оную рекомендацию проигнорировать привела к целой цепи личных трагедий, включая безвременную кончину близких людей, нарастающие проблемы со здоровьем, утрату практически законченной рукописи его четвёртого романа «Любимец Люциферова» (сохранился лишь опубликованный в 2005 году «НГ-ex libris» под названием «Цырлы Люцифера» фрагмент текста) и прочим неприятностям. Опять же, сторонники лозунгов: «Писатель должен писать!», «Творец должен творить!», — могут увидеть в этой ситуации прежде всего вариант попытки объяснить, а то и оправдать «затянувшийся кризис (простой)», но люди, не понаслышке знакомые с пребыванием в пространстве литературного творчества, разумеется, вспомнят не только историю рукописи третьего тома «Мёртвых душ», сожжённой Николаем Васильевичем Гоголем (с «воландовским» комментарием из романа М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита»: «Рукописи не горят!»), но и вообще парадигму «сизифова камня» писательского труда, а также возможных перспектив избавления от него.
Так или иначе, с середины «нулевых» Сергей Сибирцев сосредоточился преимущественно не на собственном творчестве, а на том, что именуется «литературным процессом» — на всём комплексе коммуникаций по поводу творчества других писателей: в частности, на работе созданного им в конце 2004 года Клуба метафизического реализма и прочей деятельности, для сколько-нибудь адекватной передачи которой здесь априори нет необходимой свободы пространства и времени. Отмечу только, что «старые» сибирцевские романы продолжают переиздаваться, что они и сегодня, почти через треть века после своего написания, чем-то «цепляют» современного читателя, остаются во многом актуальными и злободневными. Опять же, рискну предположить, что такое их качество может быть связано с тем, что существует некий момент, в котором они до сих пор «обгоняют будущее». И этот момент касается не только формальной хронологии (например, время действия в романе «Приговорённый дар» отнесено на канун следующего появления кометы Галлея, герою-рассказчику, пользующемуся всеми достижениями будущей науки и техники, не только медицинскими, на тот момент исполняется сто лет) — нет, это момент прежде всего мировоззренческий, цивилизационно-концептуальный.
Уже не раз доводилось говорить о том, что если классический «золотой век» русской литературы, включая «солнечный» феномен Александра Сергеевича Пушкина, был связан прежде всего (не только, но прежде всего) с усвоением, переработкой и дальнейшим синтезом достижений литературы (и культуры в целом) западной, то сущность её нынешнего — и по преимуществу ещё только предстоящего всем нам — периода, который по своим характеристикам является антитезой «золотому веку» («антизолотым веком») заключается в отборе и сохранении того, что позволяет русской цивилизации продолжать своё полноценное бытие, что не смертельно и не токсично для неё, что помогало ей устоять и выжить в условиях либерально-рыночного потопа «лихих»/ «святых» девяностых годов прошлого столетия. В прозе Сергея Сибирцева содержится всё ещё предельное и даже запредельное эстетически непротиворечивое, то есть художественно состоятельное выражение той «неприглядной (и непроглядной), подлой, смрадно пахучей начинки, коей вдоволь напичканы и доморощенные, и чужебесные цивилизаторские презенты от дядюшки Вельзевула» (от себя добавлю: похоже, находящегося в достаточно близком, хотя и тщательно скрываемом родстве с небезызвестным дядюшкой Сэмом). Если это предположение верно, то можно сделать и следующее предположение: что дистанция между «обогнавшим будущее» писателем и собственно будущим сейчас сокращается, а значит, ограничительные «стоп-сигналы» на его творчестве, чем бы ни было вызвано и с чем бы ни было связано их появление, всё-таки могут, наконец, быть и сняты. Чего, надеюсь, нам, всем его читателям, и стоит пожелать Сергею Юрьевичу Сибирцеву в дни его семидесятилетия.
