1.
Слово и понятие «всечеловеческий» впервые в русском литературном языке, как установил ещё П.Б. Струве, употребил С.П. Шевырёв. Ранее считалось, что в 1842 году, современные исследователи докопались до 1836 года.
Любопытно, что Шевырёв использует это слово в отношении немцев, особенно выделяя Гердера и Гете: «К чести Германии должно сказать, что только в этой стране многосторонней, беспристрастной, мыслию своею обращенной ко всем народам, могло воспитаться это всемiрное, всечеловеческое, всеобъемлющее чувство»[1].
И ещё: «Гердер был, более нежели Германец: ибо в нем Германец возвел свою национальность на высшую степень человечества, с которой он мог сочувствовать всем народам…»[2].
Впрочем, само слово «всечеловек» Шевырёв не употребляет, под «всечеловеческим» же понимается именно то, на чем будет настаивать позднее Достоевский: «всечеловеческий» по Шевырёву значит универсальный, дух, поднимающийся над всем узконациональным к некоему божественному (всемирному, вселенскому) абсолюту.
Итак, всечеловеческое есть высшее проявление божественной природы в человеке. В этом смысле, единственным подлинным Всечеловеком следует признать, конечно, Богочеловека Христа. Разумеется, Шевырёв с этим согласен.
Обращаясь же к Пушкину, он пишет: «Чудное сочувствие Пушкин имел со всеми гениями Поэзии всемирной – и так легко было ему усвоивать себе и претворять в чистое бытие русское их изящные свойства! Это в Пушкине черта национальная: как же было ему не отражать в себе характера своего народа?»[3] Как видим, перед нами уже та самая «всемирная отзывчивость», о которой будет спустя сорок лет говорить Достоевский.
Любопытно, что в это же самое время (и опять же, немец) К. А. Фарнгаген фон Энзе начинает говорить о всемирности, универсальности, и при том всеобъемлющей национальности поэзии Пушкина. Его работу «Сочинения Александра Пушкина» 1838 года (опубликованную в основанном Гегелем журнале «Jahrbücher für wissenschaftliche Kritik») перевёл для «Отечественных записок» в 1839-м Катков.
Итак, все ингредиенты знаменитой речи уже налицо. Достоевскому осталось лишь озвучить тезисы о «всемирной отзывчивости» Пушкина, его способности «полнейшего перевоплощения в гении чужих наций», и указать на то, что это есть и «всецело способность русская, национальная».
Ну а поскольку народ наш «именно заключает в душе своей эту склонность к всемирной отзывчивости и к всепримирению», то именно русскому народу дано очевидно в будущем «изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!» (Пушкинская речь).
В. Шубарт (ещё один немец!) в своей книге «Европа и душа Востока» (1938) говорит о том же, в тех же почти выражениях, и с той же восторженностью: «русские имеют самую глубокую по сути и всеобъемлющую национальную идею – идею спасения человечества... Идею спасения мира – это выражение братского чувства и всечеловечности...».
Отметим, что уже Шевырёв подчеркивает «великое преимущество» России перед теми же немцами: последние «только в XVI столетии читают Библию на своем языке», русские же «уже в IX веке могли вкушать на языке, почти своём, Божественные красоты Священного писания!» Конечно, это великое преимущество прежде всего в усвоении духа христианства, следовательно, всечеловечности.
Отсюда же надежды Шевырёва на то, что Россия поможет Европе справится с общеевропейским кризисом, и что именно для этого Европе и послана Провидением Россия: «да сохранит она на благо всему человечеству сокровища его великого протекшего... да найдет в самой себе и своей прежней жизни источник своенародный, в котором все чужое, но человечески прекрасное сольётся с Русским духом, духом обширным, вселенским, Христианским, духом всеобъемлющей терпимости и всемирного общения!»[4]
Итак, суммируя вышесказанное, выстроим следующую логическую цепь: всечеловеченость есть всеохватность, всеприятие, всепримирение. Богочеловек Христос и есть суть Всечеловек. Русский человек ближе всего к Христу, следовательно, русский и есть всечеловек. И вот почему русский всечеловек призван сказать миру последнее христианское слово любви и мира.
Кажется, именно это говорят нам Шевырёв и Достоевский, представители правого консервативного лагеря русской мысли. Замечательно, что и самое знаковое и яростное возражение на эту сумму идей приходит из правого лагеря. Мы, конечно, говорим о К. Леонтьеве.
2.
К. Леонтьев – один из сильнейших русских умов, далеко, кажется, превосходящий и современных ему западников, и славянофилов. Не знаю, уместен ли такой ранг, но среди умнейших людей России Леонтьева хочется поставить сразу после Пушкина, Гоголя и Достоевского. В частности, и поэтому реакция Леонтьева на утопию Достоевского для нас очень важна.
И хотя нападки Леонтьева высказаны в раздражении, и, по большей части несправедливы, в них в то же самое время высказано и много верного, они дают возможность понять недостаточность сказанного Достоевским, и, наконец, позволяют точнее установить самую суть спора: что же такое на самом деле есть Всечеловек? То есть, в конечном итоге, помогают установить истину.
Сразу заметим и следующее: при том, что Леонтьев, как мы уже сказали, один из первейших умов России, именно здесь он попадёт в классическую ловушку, в которой оказывается всякий партийный ум, когда он берётся судить о Пушкине. А Леонтьев – ум, конечно, прежде всего, партийный. И потому неизбежно – односторонний.
Раздражение Леонтьева суждениями Достоевского о «всечеловечности» и «последнем слове примирения», которое русский человек будто бы должен сказать Европе, более чем понятно. Леонтьев всю жизнь боролся с ничтожным «последним человеком» европейской демократии. И вот Достоевский, ни много ни мало, предлагает сказать этому «последнему человеку» слово любви и примирения. Что за безумная ересь! Это какое-то «розовое христианство» и «космополитизм», но уж точно не церковное православие и не истина Христова.
Так говорит Леонтьев, и, конечно, в эмпирической данности он прав. Прав он и в своём негодовании против восторженного прогрессизма своего века. Не прав лишь в том, что приписывает Достоевскому то, к чему он никакого отношения не имеет. Достоевский явно вкладывает в свои слова нечто иное.
Послушаем обвинения Леонтьева:
О «всеобщем мире» и «гармонии» говорили многие, – натягивает он свою тетиву. – «Ново же было в речи г. Ф. Достоевского приложение этого полухристианского, полу-утилитарного всепримирительного стремления к многообразному – чувственному, воинственному, демонически пышному гению Пушкина».
Все эти «мир» и «любовь» Достоевского лишь «космополитичны» (но – «я постичь не могу, за что можно любить современного европейца…»). Леонтьев готов принять идею прощения («я верю в это православное русское добродушие. Я понимаю, что та сторона учения Христова, которая говорит именно о прощении, то есть о самом высшем проявлении этой нравственной любви, дается русскому народу легче, чем какому-нибудь другому племени»), но сама идея «всеобщего мира и любви» вызывает у него ядовитейший сарказм.
«Вера в божественность Распятого при Понтийском Пилате Назарянина, который учил, что на земле все неверно и все неважно, все недолговечно, а действительность и веко-вечность настанут после гибели земли и всего живущего на ней, – вот та осязательно-мистическая точка опоры, на которой вращался и вращается до сих пор исполинский рычаг христианской проповеди.
Не полное и повсеместное торжество любви и всеобщей правды на этой земле обещают нам Христос и его апостолы, а, напротив того, нечто вроде кажущейся неудачи евангельской проповеди на земном шаре, ибо близость конца должна совпасть с последними попытками сделать всех хорошими христианами… «Ибо, когда будут говорить: «мир и безопасность», тогда внезапно постигнет их пагуба… и не избегнут».
«Даже г. Градовский догадался упомянуть в своем слабом возражении г. Достоевскому о пришествии антихриста и о том, что Христос пророчествовал не гармонию всеобщую (мир всеобщий), а всеобщее разрушение», – продолжает возмущаться Леонтьев. И, кажется, снова справедливо. Вот только странно думать, что Достоевский этого не понимает (если понимал даже Градовский!).
Конечно, ФМД прекрасно видел, куда катится мир, делая на этот счёт пронзительные пророчества, кстати и более точные, нежели сам Леонтьев. Итак, всё что говорит Леонтьев кажется верным, но бьёт несколько мимо цели.
Далее: «Пророчество всеобщего примирения людей о Христе не есть православное пророчество, а какое-то общегуманитарное». «И поэзия земной жизни, и условия загробного спасения – одинаково требуют не сплошной какой-то любви, которая и невозможна, и не постоянной злобы, а, говоря объективно, некоего как бы гармонического, ввиду высших целей, сопряжения вражды с любовью. Чтобы самарянину было кого пожалеть и кому перевязать раны, необходимы же были разбойники». Итак, нужны тени чтобы оттенять свет. Принято.
Но центральный пафос Леонтьева всегда неизменен: слушайте Мать-Церковь и «терпите неисправимость земной жизни», поскольку «лучше никогда не будет»: «Одним будет лучше, другим станет хуже… вот единственно возможная на земле гармония! И больше ничего не ждите. Помните и то, что всему бывает конец; даже скалы гранитные выветриваются… тем более ему (человечеству) должен настать когда-нибудь конец. А если будет конец, то какая нужда нам так заботиться о благе будущих, далеких, вовсе даже непонятных нам поколений?»
«…Ничего нет верного в реальном мире явлений» – вот единственная правда. «День наш – век наш! И потому… заботьтесь практически лишь о ближайших делах, а сердечно – лишь о ближних людях: именно о ближних, а не о всем человечестве. Вот та пессимистическая философия, которая должна рано или поздно, и, вероятно, после целого ряда ужасающих разочарований, лечь в основание будущей науки!». «А если бы даже и удалось добиться этой счастливой гармонии? – продолжает Леонтьев. – тогда человечество, как говорит Гартман «достигло бы до степени нуля или полного равнодушия ко всем отраслям своей деятельности…» «Да и разве такое тихое равнодушие есть счастье? Это – не счастье, а какой-то тихий упадок всех чувств».
Итак, идеал на земле недостижим, довольствуйтесь тем, что есть. Вот всё, на что человек может рассчитывать.
Не справедливо ли сказанное Леонтьевым? Кажется, вполне справедливо. Следовательно, «здание человеческого счастья», «всечеловеческое братское единение» и «окончательное слово общей гармонии» Достоевского оказываются полностью развенчаны.
«Теплота необходима для организма» (теплота – это очевидно мечты о всеобщем счастье), однако не одной теплотой жив человек, нужны также «твёрдые, извне стесненные формы, по которым эта теплота может разливаться» итд итп.
Однако, все эти назидания в конце концов утомляют. Не только потому что идут по кругу, но прежде всего потому что снова и снова бьют мимо цели.
Точнее выбранная цель слишком уж очевидна. И к чему тогда столько усилий? Или, ещё точнее: Леонтьев обрушивает свои эскапады на ненавистный ему прогрессизм, но при чем же тут Достоевский, который никаким прогрессистом никогда не страдал, и не хуже Леонтьева (а, пожалуй, и лучше, и глубже) понимал духовное зло прогресса?
Окончание следует
Примечания:
1. Шевырёв С.П. Теория поэзии в историческом развитии у древних и новых народов, М. 1836
2. Цит. по Цветкова Н. «Всечеловеческое» и «всечеловек»: от С.П. Шевырева к Ф.М. Достоевскому.
3. См. Шевырёв С.П. Об отечественной словесности. М., 2004
4. Шевырёв С.П. Избранные труды. М, 2010
