В соцсети как-то попалось высказывания иноагента и экстремиста Дмитрия Быкова о том, что без распада России невозможны никакие благие перемены, а также чаемые им либеральные реформы.
Ещё бы: в девяностые и после, как ни старались, не додавили «гадину». Именно такой образ в ряду схожих употреблялся для обозначения тысячелетней отечественной цивилизации, которая должна была быть зачищена до основания, до состояния чистого листа. Доминирующей была мысль о том, что Россия, как историко-культурная общность, уже не существует, что остались лишь внешние формы и декорации, которые рано или поздно сами обратятся в прах.
В этой логике и распад СССР трактовался лишь первой частью развернувшейся исторической трагедии, затем должно следовать расчленение России. Причём, подобный процесс интерпретировался как само собой разумеющийся и, наоборот, существование единой страны выставлялось за нечто противоестественное.
Наивно полагать, что речь шла только лишь о большой стране в её 70-летнем отрезке истории. Так давал о себе знать исторический фатализм, концепция обреченности, внушенный комплекс о неизбежности распада, который пошел по новому кругу. Будто своеобразный «пункт назначения» в голливудской трактовке.
Распад трактуется в качестве чаемого образа будущего, якобы именно он даст возможность возникновения нового качества, избавленного от всех пороков прошлого. Только так страна обретёт возможность стать «нормальным» европейским государством.
Надо сказать, что высказывание иноагента Быкова – вовсе не частное мнение озлобленного фрика. Он долгое время являлся выразителем главенствующей идеологии в стране, был её рупором. Озвучивал установки, которые в подавляющем большинстве отечественного истеблишмента являлись общепринятыми, но лишь скрывались фигурами умолчания.
Нынешний экстремист Быков - собирательный мистагог культа распада, имя статусных адептов которого – легион. Ранее этот культ ураганил в либерально-западнических одеяниях, но, будучи мастером мимикрии, легко их скидывает и находит другие лазейки, чтобы проникать в сознание масс. Чтобы заразить их идеей фикс с образом светлого будущего, возможного только лишь через отречение и избавление от прошлого, только через распад, воспринимаемый в качестве очищения.
Сейчас распад привлекателен ещё и тем, что он – воспоминание о недавнем «золотом времени», открывшем безграничные возможности для избранных, время старта и входа в пещеру Али-бабы. Вовсе не для всех то время воспринимается величайшей геополитической катастрофой и трагедией. Наоборот, периодом сладостных грёз и утопий, реализацией мечты. Где-то рядом и мифологема о семи днях творения новой России, представленная в екатеринбургском Ельцин-центре.
Под меркантильное подведено обоснование и вера в том, что распад страны – естественный порядок вещей, который должен был свершиться ещё в начале ХХ века. По этим воззрениям Россия уже больше века пребывает в состоянии отсроченной обречённости. Отсюда недавние рассуждения в публичной плоскости о неединой и неэффективной большой России и нынешний отчётливый вектор на разговор о её колониальной сути, на расчёсывание национальных травм и нивелирование истории общности. Отсюда масштабные попытки обострить национальные, религиозные противоречия, спекулятивная историческая демагогия, наследующая традиции наших оппонентов в холодной войне, а также обретшая крайне деструктивные формы в перестроечные годы.
Отсроченная обречённость долгое время внедрялась в сознание в логике рассуждений советского диссидента Андрея Амальрика, который в своей книге «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» силился доказать отсутствие каких-либо перспектив у страны, что советский строй лишь отсрочка неумолимого. На это накладывался устойчивый перестроечный идеологический нарратив о большой стране, как источнике всех бед и угроз для мира – той самой «империи зла».
Во времена распада СССР и после убеждали, и мы сами себя уговаривали, что империи долго не живут, что Союз был нежизнеспособным образованием. Что свернули с истинного пути, на который следует вернуться через покаяние и отречение от грехов. Так замещали свою вину и предательство разговорами о естественном ходе истории. Через нигилизм ко всему своему навязывалась мысль об обреченности: Рим, Византия, Третий Рим... Только рушатся они не одномоментно, и процесс этот весьма протяженный, так что спуском красного флага с Кремля в декабре 1991 года дело не закончилось.
Фатализм заключался в том, что в Первую мировую рушились империи, но Россия, будто обманула этот процесс и вместо разрушения, дефрагментации избрала преображение. Это стало трактоваться неестественным процессом, через эту призму смотрели и на Советский Союз, как на искусственное, временное, тот же колосс. Эта оптика восприятия создала и мотивационную базу для европейского нашествия на нашу страну под флагами германского нацизма. Казалось, что стоит только прогнать комиссаров и незавершённое в 17-ом или в ходе Гражданской войны и Интервенции исполнится, как своеобразная воля истории. Запад не просто увидел опасного конкурента, которого лучше заранее обескровить и раздробить, но и огромную опасность для себя – цивилизационную альтернативу. Отсюда и накал идеологического противостояния, которое никуда не ушло.
Собственно, от ощущения обречённости и фатализма не избавились до сих пор. Образы шаткости, ненадёжности регулярно возникают в сознании. То колосс на глиняных ногах, то постоянное ожидание чего-то худшего, а все настоящее вроде затишья перед бурей или новыми потрясениями. Здесь и образы новой перестройки с акцентом на незавершенности демократических преобразований, которые будто бы не превратили в Россию в «нормальную», «цивилизованную» страну, а, с другой стороны, надежды на чудо и разговоры о том, что Россия управляется Богом и всё её существование будто бы противно человеческой логики и аномально с точки зрения здравого смысла.
Вот и сейчас создается ощущение, что наша страна подвешена в очередной пограничной ситуации своей истории. Будто бы крутит рулетку с выбором «или – или». Будто застыла в фатальном ожидании чего-то. То ли приговора, то ли высшего благоволения. То ли обретения смысла и назначения, то ли перед новой ломкой и завершением дела распада.
Причем, сводить всё это к СВО не стоит. СВО – следствие длительных распадных процессов, реакция на них. Это оппонирование 91-му году. Именно поэтому враг и требует возвращения к тем реалиям, ставшими антиподом Октябрю 17-го, контрреволюцией в противовес революции, возвращение вспять вместо движения вперед. К реалиям, подхватившим знамя февраля, призванного изменить цивилизационную сущность страны, отменить, деконструировать её.
Отсюда часто возникает мысль, что главная претензия и ненависть к большевикам как раз и состоит в том, что они остановили развал страны, принялись собирать и скреплять её вновь, создавая новую общность – советский народ, прописывая историю единства, вместо того, чтобы допустить создание национального государства-государств европейского типа.
Подобный соблазн очень силен. Будто бы даёт новый шанс, новые возможности. Отчего бы не попробовать? Тем более, что и внятного образа будущего, по сути, нет. Консервация, неизменяемость, застой, возвращение вспять. Только на коротком отрезке с этим можно согласиться, но затем общество примется бросаться на любые соблазны, любые обольщения. Здесь и предложит свои услуги деструктивная ересь распада, постепенно всеми возможными путями въедающаяся в сознание, чтобы затем манипулировать. Например, через дробление истории, через национализм, через выстраивание национальных квартир, как это было 35 лет назад.
Тут и вспоминается, к примеру, что в «Сумерках Отечества» отечественный мыслитель Георгий Федотов писал о России, как о единственном уцелевшем «государстве национальностей», что она её великая задача: «построение политического общежития народов». Причем, опыт решения этого вопроса «может быть перенесён на мировое поле». Чем не образ будущего?
При этом мыслитель настаивал на необходимости перерождения традиционного национализма, который «в своей окаменелой данности представляет одно из самых сильнодействующих средств для разрушения России».
Сейчас эта окаменелость вновь наступает, чтобы крушить, как это и было в советскую перестройку.
