Победа и мир – такие близкие слова, но в то же время могут быть очень далекими.
Победа – субстанциональная основа отечественной цивилизации. Не потому, что русские такие кровожадные. Не потому, что будто Россия беременна войной, как десятилетиями шипели нынешние иноагенты. Всё дело в том, что она – всегда передовая. Она – уникальная суверенная цивилизация и сохранить свою самость, инаковость, а также мировое многообразие, может только защищаясь, только сопротивляясь и через борьбу, только отстаивая свое. Только путем стремления к победе, через которую обретается мир, потому как она – его покров.
Победа, победительность – главная объединяющая основа огромной и уникальной цивилизации. Это не только и не столько непосредственно воинская брань, но и отстаивание своего, своей правды, своей системы ценности, своей уникальности. Без этого возникает смута, хаос и распад. Так было в начале ХХ века, так произошло и под его итог. Об этом предупреждают века русской истории. Победа на отечественной почве уходит корнями в религиозное. Отказ от нее равносилен отступничеству, за которым следуют кары. Именно поэтому победа - это Пасха, отечественное преображение.
Итогом советской перестройки, которая тяжким грузом легла на шею страны и утопила её, стало то, что политическое руководство СССР перестало отстаивать своё, заклеймило свой путь, уклонилось от борьбы, приняв чужую ложь и свои фантазии за реальность. Получило позор, гибель и проигрыш задним числом. Какой смысл теперь в знании того, что ещё 3 декабря 1989 года на Мальтийском саммите Горбачев и Буш заявили о завершении холодной войны, а уже после спуска красного флага с Кремля американский президент поздравил всех сопричастных со своей победой. Страна уклонилась от борьбы, перестала верить в победу, стремиться к ней и получила то, что получила. За позором затяжную смуту, которая и сейчас дает о себе знать. Получила свою величайшую геополитическую катастрофу, из стихии которой мы до сих пор так и не выбрались.
Схожим образом задним числом пытаются украсть и нашу победу в Великой войне, оставив только горе и чувство вины. Не такие уж и фантастические планы. Современность корректирует историю, а на СВО решается судьба, как нашей главной победы, так и ближайшего будущего, где всё отчетливей маячат перспективы нового нашествия.
Борьба – не обязательно конфронтация, но всегда защита, ревность о своем. Без этого польские интервенты начинают властвовать в Кремле, а страна погружается в смуту. Как в «Плаче о пленении и полном разорении Московского государства»: «Многие годы воздвигаемое царство в малый срок разорено было и всеядным огнем пожжено». В ХХ веке эти горькие слова также дважды повторялись.
В этом тексте XVII века исследуются причины геополитической катастрофы, когда внутренние и внешние враги прельстили обманом и хитростью, а люди стремились примириться и смириться с самозванцами и пришельцами, готовы были предать и забыть веру, прежнее величие страны, ее историю, из-за чего «великое преступление совершилось и многомятежная буря воздвиглась, потекли реки крови». Началось невиданное ранее разорение и гибельное разрушение. В финале звучит обращение-мольба к Богу об избавлении от врагов и бедствий с призывом деятельного соработничества. Это и трактуется в качестве победы, избавления от вражеского плена и расхищения, после чего можно желать и мира «всему духовному стаду великой России».
Речь не о цикличности, не о дурной бесконечности повторов и пробуксовке в одном и том же. Дело в географическом, культурно-историческом положении и предназначении, которое актуализирует прежний сюжет. Польские интервенты сменились на американских, европейских цивилизаторов, но смысл от этого не меняется. Остается лишь архитипическая коллизия с торжеством усобицы и распри. Без ставки на победу ключи от страны появляются на блюдечке, которые преподносятся тем, кто успевает назвать себя победителем. Кто объявляет себя самозванцем.
Мир через победу, а не наоборот. В противном случае он становится смутой.
Так получилось, что особенно с началом СВО противовесом победы выступил мир. Это принципиальное противоречие, которое в полную силу проявило себя в ту же советскую перестройку. Приоритетность мира привела к императивности мира любой ценой. При этом победа стала трактоваться в качестве знака несовершенства. Мол, в нормальном и цивилизованном обществе мира нет необходимости ни в победе, ни в победительности, ни в героике. Последнее отождествлялось с сумасшествием. Отсюда и происходили соответствующие нападки на Зою – святую для отечественной цивилизации.
Нас убеждали, что в цивилизованном обществе нормальные люди живут в нормальных обстоятельствах, в комфорте и благосостоянии. А ориентация на победу – для тех, кто не может построить нормального общества, создать нормальные условия для жизни. Отсюда и аномальность, проявлением которое и является победа, трактуемая за нечто устаревшее, за мету старого мышления.
В силу этого все постсоветские годы и шли идеологические, когнитивные нападки на победу, чтобы дезавуировать ее значение. В пример, ставили Германию, которая не только якобы эталонно покаялась (о цене покаяния сейчас слишком хорошо известно), но и, несмотря на проигрыш в войне, достигла высот экономического развития. То есть делался вывод, что победа вовсе и не нужна. Особенно, когда приходилось делать выбор между двух зол – двух идеологических доктрин. Этот таран смешения и отождествления советской страны и нацистской Германии также был оружием против нашей победы.
Помимо этого, предлагалось посмотреть, например, на Францию. Говорилась, что она сдалась почти без сопротивления и сохранилась, спасла людей. Советский Союз вместо этого цивилизованного пути держал блокадный Ленинград. Где погибло огромное количество людей, которых можно было бы спасти, достаточно было только сдаться на милость победителей. Все очень просто: поднял руки вверх, и наступил вожделенный мир. Так искушали.
Вся эта стандартная спекулятивная риторика еще не так давно широко и публично обсуждалась, приводились доводы, сыпались аргументы. И нельзя сказать, что подобные идеологемы ушли бесследно.
Все дело в том, что мир в своей самостийности и без привязки к победе является большим полем для манипуляций, обладает мощнейшим морально-этическим зарядом, которое многое может оправдать и стать императивным. Мир может парализовать, а после карать со своих моральных высот.
Вот и в последнее время мы всё больше слышим про мир, про необходимость мирных переговоров, про достижение мира. И сложно здесь что-то противопоставить, ведь всегда возникнет железобетонный аргумент в виде многих смертей и разрушенных человеческих судеб. В последнее время уже практически не говорим про победу, а если и возникает образ, то смутно представляем ее очертания. Создается ощущение, что не в силах сформулировать ее, идти к ней, проявляя волю. При этом противник чётко понимает, чего он хочет и последовательно идет к этому. Мы же зачастую прячемся в мир, практически закапывая голову в песок. Так попадаем в ловушку, производящую дезориентацию, смятение, а в перспективе – блуждания.
Отсюда и постоянные рифмы с временем хаоса и распоясавшейся смуты. Создаётся ощущение новых грядущих потрясений в стиле перестройки 2.0 и возвращении девяностых с внушением комплекса не только их неизбежности, но и незавершенности тех процессов. Всё это можно свести с 35-летием трагедии года распада. А, с другой стороны, можно увидеть сворот с пути победы, сопротивление логике отечественной истории, проявившейся с Крымской весной, а затем с началом СВО. Можно распознать и глухоту к логике преображения, призывающего к ориентации на победу, на ее безусловную ценность. Всегда слишком заманчиво свернуть на мир. Вот только мира не будет, но соблазн и обольщение, а дальше – худшее. История об этом свидетельствует.
Как и говорит о том, что безусловный ориентир на победу, императив победы позволил не только победить в Великой Отечественной войне, но защитить мир от глобальных военных конфликтов на многие десятилетия. Можно себе представить, что было бы, если врага гнали только до границ, если пытались бы договориться, если постоянно бы озирались на западных партнёров, тянули бы время и полагали, что всё уладится само собой, и враг сам падёт от непосильного напряжения и самоистощения.
