Нобелевский лауреат чилиец Пабло Неруда (1904-1973) был невероятно плодовитым поэтом. Его основное собрание сочинений насчитывает многие тысячи страниц. Его поэтические книги порой мало похожи друг на друга, не только стилем, но и предметом. С годами поэт переживал различные периоды поиска своего поэтического голоса, становился эрудированнее, осмысленнее и рациональнее. В начале 1950-х, став счастливым любовником (а впоследствии и супругом), Неруда обретает искрометный жизненный оптимизм, выразившийся в эротической и гедонистической поэзии.
Особым этапом можно считать книгу «Странностей», вышедшую в 1958 году. Здесь Неруда становится философом. Его поэтический дар исследует неоднозначность бытия, проблемы собственной идентичности. Неруда приближается к личностному синтезу, обретая мудрость. Можно сказать, что поэтическое отражение процесса личностного становления в стихах Пабло Неруды – вещь очевидная, которая ещё ждёт своего глубокого исследователя. Мне же хочется представить читателю свои переводы избранных стихов данного сборника. До настоящего момента сборник известен в русских переводах как «Книга сумасбродств». Хотя я бы назвал её именно книгой «Странностей», так как автор скорее касается причудливости понимания и оценки различных противоречивых явлений жизни и человеческого сознания, а не намеренно «сумасбродствует». Как справедливо сказал мой друг, философ и социолог Кирилл Викторович Сергеев, Неруда в этих стихах задает вопросы, которые не принято задавать вслух и открыто. Не принято со стороны атеистов, к которым Неруда причислял себя как коммунист, потому что такие ответы могут быть даны только свыше. Не принято также и со стороны верующих, потому что ответы на такие вопросы должно содержать вероучение, которого они придерживаются. Такие вопросы, будучи заданы открыто, и представляют собой очевидные «Странности».
Данный сборник оказался одним из самых дорогих и любимых, по свидетельствам самого чилийского поэта. В текстах в испанском оригинале отсутствуют рифмы, как их нет в моих русских переводах. При этом я старался следовать интонации оригинала.
***
Как же нас много
Из стольких людей, кем я являюсь,
кем вы являетесь, я не способен
встретить ни одного:
все они исчезают под моей одеждой,
словно сбежав в иной город.
Когда я чувствую себя готовым
похвастаться, насколько я сообразителен,
то скрытый во мне дурак
захватывает право высказаться.
В иных случаях, если в приличном обществе
меня настигает сон, и я пытаюсь
пробудить в себе смельчака,
мой неведомый трус, под благовидным
предлогом, вселяет в мое тело
сотни мельчайших предосторожностей.
Когда пламя охватывает благополучный дом,
то вместо пожарного, которому я звоню,
внезапно является поджигатель.
И это я сам, ведь у меня нет никаких правил.
Что мне еще вытворить, чтобы быть замеченным?
И в чем еще мне искать оправдание?
Все книги, которые я читаю,
восхваляют великолепных героев,
свято верящих в свои силы.
Я же умираю от зависти к таким, как они,
и в фильмах, полных тревог и перестрелок,
я дико завидую бравым кабальеро
и их великолепным скакунам.
Когда я стремлюсь пробудить в себе героя,
во мне мгновенно всплывает внутренний бездельник,
и, потому, я не понимаю, кто я такой,
сколько во мне иных «я», и каковы они в разное время.
Я бы хотел иметь возможность
по звонку вызвать себя настоящего,
ведь, если я сам себе нужен,
мне вовсе не следует прятаться.
Пока я это пишу, я отсутствую,
а, когда возвращаюсь в себя, меня уже нет:
и мне хотелось бы знать,
происходит ли с другими
то же самое, что со мной,
и есть ли у них умение
быть похожими на себя.
Когда я, наконец, это выясню,
и все изучу досконально,
то, чтобы описать мое положение,
мне понадобится язык географии.
Таков исход
Он был хорош, этот человек, он
уверенно обходился с плугом и мотыгой.
У него не было времени
помечтать даже во сне.
Он был беден до испарины.
Он ценился как одна лошадь.
Его сын более высокомерен.
Он стоит как несколько автомобилей.
Он ведет разговор, словно министр,
он вальяжно прохаживается,
он позабыл своего отца-крестьянина
и открыл для себя далеких предков.
Он мыслит, как растолстевшая газета,
день и ночь он зарабатывает,
он солиден, даже когда спит.
Сыновья сына многочисленны,
они давным-давно поженились,
они ничего не производят, только поедают.
Они стоят как тысяча мышей.
Сыновья сыновей того сына,
в качестве кого они явятся на свет?
Окажутся ли они добрыми или злыми?
Будут ли стоить как мухи, или как пшеница?
Ты не желаешь мне отвечать.
Но такие вопросы не умирают.
Как долго живет человек?
Сколько же человек живет, в итоге?
Тысячу дней, или всего лишь один день?
Только неделю, или несколько столетий?
Как надолго человек умирает?
И что означает ответ «навечно»?
Озадаченный таким положением,
я отправился выяснять подробности.
Я отыскал мудрых священников,
мне пришлось их ждать после службы,
я подстерег их в тот момент,
когда они собирались
на встречу с Богом и Сатаной.
Их утомили мои вопросы.
Да и сами они знали слишком мало,
поскольку были только чиновниками.
Меня выслушали доктора
в перерыве между консультациями,
держа в каждой руке по скальпелю,
пропитанные антибиотиком,
с каждым днем становясь все озабоченнее.
Как я догадался с их слов,
проблема была такова:
совсем не трудно убить микробов,
умирающих тысячами,
но те немногие, что остаются,
делаются еще опаснее.
Они повергли меня в такой страх,
что я решил поискать могильщиков.
Я отправился к рекам, где они сжигали
огромные раскрашенные трупы,
маленькие костлявые останки,
правителей, покрытых
устрашающей броней
и женщин, внезапно сраженных
вспышкой холеры.
То были берега мертвецов
с мастерами по пеплу.
Когда подошла моя очередь,
я задал им уйму вопросов,
а они в ответ лишь предложили меня сжечь,
это было все, что они умели.
Могильщики моей родины,
вот что мне сказали за бокалом вина:
«Найди себе крепкую девку
и брось валять дурака».
Прежде я никогда не видел
подобных весельчаков, они пели свои песни,
поднимая бокалы за здоровье и смерть.
Они были сущими развратниками.
Я вернулся домой, постарев
от странствия по этому миру.
Больше я никому не задаю вопросов.
Но с каждым днем понимаю все меньше.
Повод замолчать
Теперь давайте сосчитаем до двенадцати
и предадимся молчанию.
Давайте хоть раз на этой земле
не заговорим ни на одном из языков,
давайте на секунду замрем
и прекратим махать руками.
Это может стать благоуханным моментом,
чуждым спешки и рева моторов,
и мы все ощутим единство
мгновенного замешательства.
Рыбаки холодного моря
прекратят бить китов,
а добытчик соли вглядится
в свои израненные ладони.
Те, кто готовит войны газа и огня,
войны зеленого цвета,
с их победой без выживших,
наденут чистые ризы
и согласятся идти вместе с братьями
в тени, не реализуя никаких планов.
Не перепутайте то, чего я хочу,
с намеренным бездействием:
жизнь есть только то, что в ней случается,
я ничего не хочу от смерти.
Если мы не можем в согласии
вершить дела нашей жизни,
быть может, это однократное бездействие,
быть может, это великое молчание
будет в силах прервать такое печальное явление,
как наше вечное взаимное непонимание,
грозящее нам смертью.
Быть может, сама земля преподаст нам урок
через то, как все представится лишившимся жизни,
а затем вновь оживет.
Потому, я сейчас сосчитаю до двенадцати,
и мы замолчим, и ты, и я.
Давайте выйдем наружу
Люди произносят «да», не будучи в силах
спросить, в чем же состоит суть вопроса,
и они становятся пойманными и ведомыми,
впредь не покидая своей упаковки,
и получается так, что мы проваливаемся
в пространство колодца чужих существований,
в котором есть нить, оплетающая наше горло,
так что нам уже невозможно быть нигде,
кроме колодца, и никто не спасет нас из плена
чужих человеческих жизней.
Кажется, мы не способны говорить за себя,
кажется, наши слова от нас ускользают,
кажется, нужных слов нет, они нас покинули
запертыми в ловушке и связанными.
И, вот, внезапно, мы не понимаем,
о чем идет речь, мы в плену,
и уже не способны смотреть на все так,
как смотрели, когда были детьми и могли играть,
у нас отобрали эти глаза,
а наши руки растут из чьих-то чужих рук.
Потому, когда ты спишь, ты одинок и един в своем сне,
и ты свободно пробегаешь по комнатам
этого единственного сна, твоего собственного,
и пусть впредь никто не смеет похищать наши сны,
и пусть впредь никто нас не связывает на нашем ложе.
Давайте же будем держаться нашей тени,
чтобы наблюдать, как, выходя из собственных потемок,
мы ощупываем стены,
мы дожидаемся света, чтобы уловить его для себя,
раз и навсегда, чтобы солнце каждого дня
светило именно нам.
Не так высоко
Время от времени, со стороны,
требуется омыться в собственной могиле.
Вне всякого сомнения, все просто прекрасно,
и все очень скверно, вне всякого сомнения.
Пассажиры входят и выходят,
растут дети, ширятся улицы;
наконец, мы покупаем гитару,
рыдавшую в магазине от одиночества.
Все прекрасно и все очень скверно.
Бокалы наполняются, а затем
опустошаются, снова и снова,
и, время от времени, по утрам,
они таинственно встречаются со смертью.
И бокалы, и те, кто ими пользовался.
Мы выросли настолько, что теперь
не здороваемся с соседями
и получаем любовь стольких женщин,
что неизвестно, как с этим справиться.
В какой красивой одежде мы ходим!
И как значительны наши точки зрения!
Я знал одного желтокожего,
который считал себя оранжевым,
а также негра, наряженного под блондина.
Столько вещей мелькают, снова и снова.
Я видел, как преступников
восхваляли истинные джентльмены,
и это было по-английски.
Я видел, как достойные люди голодали,
разыскивая хлеб на помойках.
Я знаю, что никто мне не поверит.
Но я видел это собственными глазами.
Требуется омыться в собственной могиле
и, из-под сомкнувшейся земли,
кинуть взгляд на живущую сверху гордыню.
Так можно обрести чувство меры.
Обрести чувство слова и бытия.
Возможно, мы не окажемся столь безумными.
Возможно, мы не покажемся столь рассудительными.
Мы научимся принимать нашу смерть.
Мы научимся становиться прахом, лишившись глаз.
Мы научимся быть забытым именем.
Некоторые поэты столь грандиозны,
что не вмещаются в дверной проем,
а некоторые предприниматели так успешны,
что совсем не помнят о бедности.
Есть дамы, что никогда
не приблизятся к луковице,
и есть столько вещей, столько вещей,
что они таковы, что их почти уже нет.
Если не хотите, можете мне не верить.
Я просто хотел вам нечто подсказать.
Я – учитель жизни,
я – сбитый с толку ученик смерти,
и если то, что я знаю, сейчас не имеет значения,
то я не сказал ничего, пусть этим все сказано.
