Авторский блог Галина Иванкина 00:15 Сегодня

Песни фарфора

выставкв «ОтЧАЯнный фарфор» в Музее современной истории России

«При вздохе ветерка поёт фарфор», — витиевато молвил Игорь Северянин, отменно понимавший суть вещей, оттенков, звуков. Давным-давно, в галантном столетии все были одержимы фарфором — короли и царицы, химики и алхимики, мошенники и торговцы, художники и ваятели. Разгадать китайский секрет и добиться тонкого звона чашек — вот задача, но азиаты молчали, хитро улыбаясь европейским варварам, и потому нам пришлось додумывать самим. Пока в лабораториях шли опыты, а учёные пытались найти формулу, богачи и фанфароны скупали китайские чудеса, хвастаясь друг перед другом огромными вазами и крохотными пиалами.

Первый европейский фарфор появился в Саксонии, а затем, независимо от тевтонов, был изобретён в России — «виноградовский», по имени химика-практика Дмитрия Виноградова. Но и Франция не отставала — при поддержке маркизы де Помпадур, капризной охотницы до всякого блеска, в Севре начался выпуск сервизов, статуэток, ваз и, как сказано в описании будуара Пиковой Дамы, блиставшей некогда в Версале: «По всем углам торчали фарфоровые пастушки...». Не иначе, как севрские.

Время шло, моды сменяли друг друга. На место затейливого рококо, не терпевшего никакой резкости, приходил ампир с его римскими профилями, а уже он сменялся цветочно-весёленьким бидермейером. Неоготика, русский историзм, ар-нуво — все течения накладывали свой отпечаток на дизайн и росписи чашек. В конце 1910-х случился ярчайший прорыв — в Советской России возникло пролетарское мировидение, повлиявшее и на посудные эскизы. Затеялись сервизы с изображением вождей революции, чашки с гербами и тарелки с чеканной надписью «Кто не работает, тот не ест». К началу 1930-х авангардная тематика сошла на нет, уступив привычным хризантемам, незабудкам и виньеткам, хотя появлялись ампирные вазы со Сталиным да блюда «Новая деревня» с тракторами и колхозниками. Очередной всплеск фантазий — 1960-е годы, когда изящный минимализм стал чем-то вроде манифеста коммунистической будущности. В трендах — посуда с геометрическим орнаментом и силуэтами космических кораблей.

Сия прелюдия — начало разговора о выставке «ОтЧАЯнный фарфор», что проходит сейчас в Музее современной истории России. Название, как ныне принято вещать, креативно, то есть обыгрывает, чуть иронизируя. Фарфор и чай неразделимы — оба прибыли из Китая и обратились символами русской идентичности. Как говаривал персонаж Михаила Салтыкова-Щедрина: «Кажется, пустой напиток чай! А не дай нам его китаец, так суматоха порядочная может из этого выйти».

Замечательно и то, что британцы и русские, эти два непримиримых полюса европейской системы, восприняли чай как личное, глубинное обыкновение. Взяли с востока, но препарировали, да и включили в культурный код. Это обернулось страстью! Немцы, поляки, болгары, да и французы равнодушны к этому вкусу — хоть с сахаром, хоть без. Выставка об «отчаянном» фарфоре, конечно же, не ограничена чайной церемонией — так, представлены кофейные чашки Муслима Магомаева и Тамары Синявской, например. Эта выставка не только о посуде и художниках, её создававших, — то неспешная беседа о доме и быте, о семье и тихих радостях. На стендах — отрывки из звёздных воспоминаний: «Эти элегантные, неброские чашечки появились в нашем доме после очередных гастролей в Италии. Мы оба (Муслим Магомаев и Тамара Синявская) были большими любителями итальянского кофе — эспрессо. Как помню, это было в Неаполе». Уж дело не в чашках, не в эспрессо и даже не в Италии. Дуновение памяти. Счастье в моменте.

«Мы с Иосифом всю жизнь собирали фарфор — русский, европейский, восточный. Где бы ни бывали, куда бы ни приезжали с гастролями или просто путешествовали, старались привезти домой что-нибудь красивое», — отмечает Нелли Кобзон, передавая слово Ирине Купченко: «Эти чашка с блюдцем — моя память о детстве, о маме. В 1950–1960-е был самый модный сервиз. За долгую жизнь от него осталось совсем немного предметов. Тем важнее, что они сохранились и продолжают жить в моей семье». Для Николая Цискаридзе чайная пара, представленная в экспозиции, — часть его творческой биографии: «Чашка с блюдцем принадлежали моему педагогу Петру Антоновичу Пестову. Он любил и собирал фарфор. После смерти Петра Антоновича эту пару отдали мне, потому что именно из неё я всегда пил чай в доме моего учителя».

Визитная карточка этого музея — изобретательность в оформлении. Мы будто бы попадаем в сказочный мир, где всё зыбко и полупрозрачно. Экспозиционные витрины и полки представлены в виде панельных домов, где на каждом этаже — своя чашка, то есть своя особенная жизнь. Удивительна подсветка — она создаёт уют, воспетый в строках Михаила Матусовского: «Московских окон негасимый свет». Добавлены и аудиальные эффекты — фоном тихо звучит колдовская музыка, а если приближаешься к «многоэтажкам», то можно различить детский смех. Мы попадаем в страну воспоминаний, как у Мориса Метерлинка в «Синей птице». Ощущение усиливается инсталляциями. Вот фрагмент комнаты, где царят венские стулья, круглый стол с белой скатертью и воздушные занавеси. Мы не смеем попасть в то пространство — оно защищено не столько тончайшей сеткой, сколько миром теней и ушедших поколений. Во всём какая-то загадочная потусторонность. Одна из центральных витрин выполнена с использованием зеркал, и чашки, вазы, статуэтки множатся, уводя зрителя куда-то в тайную даль, где отсутствует Хронос, а есть лишь красота.

Однако экспозиция задействует и подсознание с его лабиринтами, и чистый разум. Здесь масса полезной информации, в том числе для искусствоведов, художников, дизайнеров (если они, конечно, именно профи, а не девочки, окончившие трёхнедельные курсы за папин счёт). Коллекционно-представительские образцы, сотворённые единожды, пересекаются с типовой продукцией, и рядом с парадным сервизом, подаренным Иосифу Сталину к 70-летию, мы видим изделия, выходившие с конвейера Дмитровского завода. Посетитель узнаёт имена мастеров — Александра Чекулина и Константин Тихонов, Евгений Смирнов и Юрий Ганрио, Владимир Ольшевский и Александр Шабанов. Мы преотлично знаем живописцев и скульпторов, но кто сказал, что созидатели молочников и сахарниц ниже рангом?

Открывает экспозицию раздел, посвящённый выставке «Искусство в быт», которая проходила в московском Манеже в 1961 году. Тогда постоянно говорили и писали о коммунистической эстетике, соединяющей простоту с изысканностью, а высокохудожественность с футуризмом.

Всюду индустриальный шик! Сервиз «Московские окна» Юрия Ганрио и Евгения Смирнова — настоящий гимн светлым новостройкам. В каждом городе вырастали свои Черёмушки — перспективные жилмассивы с панельно-типовой архитектурой, гастрономами, кафе-стекляшками и спортплощадками. «За ночь ровно на этаж вырастает город наш / Раньше всех к нам приходит рассвет», — раздавался мягкий голос Эдуарда Хиля, певшего о городах, что пока безымянны, но уже со своим комсомольским характером. Вернёмся к сервизу! Трёхцветная роспись — чёрно-белая и чуть золотая. Всё на контрастах. Здесь целый пейзаж — дома и деревья, но главный герой — подъёмный кран и его созвучие резких линий.

А тут — всенепременный «Космос» Владимира Ольшевского и Евгения Смирнова. Лаконичность и отточенность — круги, означающие планеты, и алый, со златым хвостом корабль, несущийся покорять вселенную. В этой незатейливости — подлинная гармония. Сложней всего даются не пышные выкрутасы, а такие росчерки. «Судьба, как ракета, летит по параболе», — утверждал гуру шестидесятников Андрей Вознесенский, а ракеты украшали мозаичные панно, школьные учебники и всё те же чашки.

Стоит отметить, что в атрибуции почти всегда указаны два мастера — ваятель формы и разработчик рисунка, при том что оба художника могли выполнить обе операции и вести изделие от замысла к производству. Однако предпочиталось разделение труда, и Юрий Ганрио чаще всего фантазировал с моделью, а Евгений Смирнов — с расцветкой-раскраской.

Эпоха, благоволившая к алгебре с геометрией, требовала чёткости даже от природы. Так, сервиз «Лесок» работы Владимира Ольшевского и Сергея Уварова — это условные, хотя и узнаваемые ёлочки. Нет прорисовок и лишних деталей — всё должно быть параллельно и перпендикулярно. Максимум — по параболе, как та ракета. Глядится омутом сине-чёрное «Озеро» тех же Ганрио и Смирнова, чарующ «Одуванчик» Александра Шабанова, также взявшего Смирнова в соратники, нежны «Тюльпаны» Клавдии Панковой — пара крупных мазков и готовы бутоны, словно бы источающие аромат поздней весны.

Несмотря на то, что Никита Хрущёв люто ненавидел сам термин «абстракционизм», явление вовсю процветало. В сервизе «Полдень» Юрия Ганрио и Анны Правиковой вообще отсутствует сюжет — ни солнечного диска, ни лугов, ни сияющих новостроек — сплошь тёмные линии, алые полосы и чёрно-золотые прямоугольники, разбросанные по всему «полю». Тот полдень звучит абстрактно — это эмоция, а не фигуральность. Сервиз «Майский», самостоятельно выполненный Юрием Ганрио, — это пересечение жёлтых и красных штрихов. Из той же серии «Спиральки», «Синие полоски», ещё целый ряд «красного и чёрного» да «белых линий».

Скромны и выразительны сервизы Михаила Колчина с Евгением Смирновым — приземисто-широкие чайники, сахарницы, чашки алого и зелёного цветов, они выглядят не как артефакт неоновых шестидесятых, а вполне современно. Они могли бы украсить витрину фешенебельного магазина, торгующего элитной посудой где-нибудь в районе бутиков. И сейчас актуальна лапидарность, помноженная на вышколенный вкус.

Для контраста экспонированы образцы 1950-х годов с умело прописанными ягодами и розами, сиренью и птичками. Гроздья чёрной смородины, пышная рябина, листья с прожилочками, дотошно рисованные перья — всё это украшает мощные чашки, созданные для долгого, размеренного чаепития за столом из крепкого дуба. К этому прилагаются и статуэточки эры Оттепели — разномастные «Сплетницы», «Маникюрши» и «Модницы». С середины 1950-х до начала 1960-х был популярен «сюжетный» фарфор, где обыгрывались сценки из повседневности, часто — сатирические. Изображались словоохотливые тётеньки — полнотелые, с кошёлками или какие-нибудь стиляги в ярких пиджаках. Милое украшение меблировки. Затем юное поколение сочло это «мещанской пошлостью» и фигурки оказались анахронизмом — их заменили вазы с абстрактным рисунком, кораллы и ракушки, а если скульптурные композиции – то напоминающие первобытное искусство. В наши дни те стиляжки и болтушки — дорогостоящее развлечение коллекционеров.

Выставка интересна, потрясающа, диковинна — в ней прекрасно всё, от экспонатов до сопроводительной информации, от аудиофона до световых решений. Отрадно и то, что в проекте участвовали молодые люди — значит, им небезразлична судьба общества, его история, биография, смыслы. Песни фарфора. Гимны умельцам. Чайничек с ракетой, летящей к Марсу, — не иначе, как за яблочным вареньем, ибо, как пелось: «И на Марсе будут яблони цвести».

двойной клик - редактировать галерею

1.0x