Встань в тень этой багровой скалы,
И я покажу тебе нечто иное,
Нежели тень твоя утром, что за тобою шагает,
Или тень твоя вечером, что встает пред тобою;
Я покажу тебе страх в горсти праха
Т.С. Элиот
Но где опасность, там вырастает и спасительное.
Гельдерлин
Только Бог может еще нас спасти
М. Хайдеггер
Вступление
Нижеследующий текст посвящен технике, точнее – поискам выхода из тупика техноцивилизации, которая предстает сегодня той «багровой скалой» заката, которая кажется указывает человечеству на его неизбежный конец. Но в то же время, как говорил Мартин Хайдеггер, является его «миссией и судьбой» и даже его надеждой.
Взгляд Хайдеггера на проблему техники – вторая важнейшая наша тема. Что и понятно: с одной стороны, этому философу принадлежат наиболее глубокие тексты о сущности техномира; а с другой, он кажется был единственный, кто, вполне осознавая глубину трагедии западной цивилизации, в то же время, обнаруживал и пути спасения.
Наконец, наша работа – и не апология Хайдеггера. Далеко не всё, на наш взгляд, в его онтологии можно принять. Найти выход из ситуации, которую сам Хайдеггер обозначил как конец истории в нигилизме – так обозначаем мы сверхзадачу. А для ёе решения на саму философию Хайдеггера (весьма герметичную) нам приёется посмотреть в более широком историческом и духовном контексте.
Центральный же вопрос обозначим так: в кибернетике, цифре, робототехнике, искусственном интеллекте, трансгуманизме человек всё более явно достигает своего предела; то есть создает нечто, столь совершенное, что по разным параметрам превосходит его самого. А значит делает насущным вопрос: а зачем в таком случае сам человек? Возможен ли он ещё в принципе? И будет ли то, что грядет (трансгуманисты называют это точкой сингулярности) ещё человеком?
Может быть тот, кто создал техновселенную, и правда свершил всё, что мог, и теперь этот сотворенный им мир наследуют какие-то иные, уже не вполне человеческие сущности?
Вот так и поставим вопрос: останется ли человек человеком в ближайшем будущем? Уничтожат ли его вызванные им из бездны драконы техномира? Или у него (как мы его знаем, или – как он задуман Богом) есть шанс уцелеть и прорваться к подлинному бытию?
Но прежде уточним наши позиции, чтобы лучше понимать, о чём пойдёт речь и уже не отвлекаться на всё это в процессе.
Первое. Хайдеггер целиком остается в парадигме (и проблематике) западной философии. Эта добровольная аскеза делает его весьма «герметичным» автором, и определяет его подходы: именно Запад привел мир к катастрофе нигилизма. Что, впрочем, было и неизбежно, поскольку Запад – «страна заката» (Abendland).
Но именно поэтому же европейскому человеку дано очевидно и провести мир через полночь мира и встретить, возможно, новый рассвет: «где катастрофа, там и спасительное» – снова и снова повторяет Хайдеггер[1].
(Далее мы попробуем прояснить и уточнить эту позицию, основанную, как нам представляется на не столь прочном фундаменте).
Второе. Хайдеггер растёт во многом из проблематики Ницше: нигилизма и смерти Бога. Будучи человеком конца истории, он задает и «окончательные вопросы»: почему Запад гибнет? Почему Бог умер? Где мы свернули не туда? И так, шаг за шагом, приходит (вслед за Ницше, опять же) к ответам: ещё Парменид, отождествив бытие с мышлением, заложил бомбу под западную метафизику. Вместо того, чтобы поместить бытие в сущее, греки разнесли логос и фюсис, породив абстракцию и «рацио» всей последующей западной философии. Сущее в ней всё дальше и дальше отделялось от бытия, пока связь эта не была потеряна окончательно, оставив «последнему человеку» лишь отвлечённость голых умственных схем (наука) и материальные формы (техника).
Так тот, кто начал логосом, пришёл к цифре: «философия кончилась кибернетикой», говорит Хайдеггер. Техномир полностью потребил природу, прежде полную богов и великой поэзии. Вернуться к прежнему уже невозможно, последней ночи не избежать, трагедию надо пройти до конца.
Однако конец наш вовсе не обязательно будет жуток. И так же, как за самым мрачным часом ночи следует начало нового дня, так и нас, возможно, ожидает в конце Событие, в котором тот чудовищный оскал, в который превратилась прежде сияющая поэтическая сущность мира, обернется к нам истинным своим ликом. Причем, наше спасение во многом зависит от нас самих (хотя и далеко не только от нас). Такова, если очень и очень кратко, мысль, вера и надежда великого философа.
Немного туманно, но, кажется, Хайдеггер говорит нечто существенное. В самом деле, разве его пророчества не сбываются? Хайдеггер умер в 1976-м и не застал эру ИИ. Его миром была эпоха гигантских лязгающих машин. Но ещё в 1950-е он говорил, что ожидает последнего истощания сущего в технике и человека в ней, за которым и должно последовать некое Событие, которое изменит всё (о нем мы ещё поговорим).
И вот, за несколько прошедших за смертью Хайдеггера поколений все действительно истончилось настолько, что вместо гигантских лязгающих машин перед «последним человеком» возник как будто некий гигантский экран, который всё продолжает истончатся. Сущее, превратившись сначала в технику, всё быстрее и быстрее превращается на наших глазах в чистую информацию и… Что же увидит человек (который самой своей природой укоренен в бытии и предстоит миру), когда этот экран окончательно истончится? Что нас ожидает? Может, и правда, нас ожидает некое Событие?
Вот вопрос! К нему мы конечно ещё вернёмся. Теперь же, по порядку приступим.
1. В тупике техномира
Для европейского человека XIX века научно-технический прогресс был настоящим фетишем, легко побеждавшим религию. Казалось, что сияющие вершины прогресса, несущего «царство божие на земле» совсем уже рядом.
Первая мировая, обратив в руины старую европейскую цивилизацию, и многих отрезвила. Однако, иллюзии технической революции всё ещё продолжали кружить головы. Эрнст Юнгер спел технооперу «Рабочего» и тотальной мобилизации в победоносном шествии механизированного труда… Идеология технатов – новых техноимперий, где бал править будут технические директора, а люди обратятся в порядковые номера, завоевывала сердца…
Вторая мировая, испепелив остатки европейской цивилизации, окончательно завершила эпоху позитивистского оптимизма. Технологическая цивилизация обернулась теперь ожидавшим её свершений своим адским ликом, а её светлое будущее предстало горсткой атомного пепла для всех.
Настала пора поздних прозрений и рефлексий. К. Ясперс назвал техническую цивилизацию «демонической силой», поработившей человека. Юнгер после всех стальных гроз титанизма (а именно титаном был, конечно, его Рабочий) провозгласил «уход в лес», прочь от цивилизации.
Всё это были вещи слишком, конечно, очевидные, не предполагавшие аутентичного выхода. Что было делать человеку с чудовищем Франкенштейна, которое он так неосторожно вызвал к жизни? Остановить прогресс было невозможно, а противостояние двух систем делало неизбежной гонку технологий и вооружений.
Да и гонка за комфортом оставалась пока еще тем, в чем европейский человек, потерявший последовательно родину, религию, землю, мог обрести хоть какое-то подобие самоосуществления (чтобы не говорить смысла).
«То, где мы живем – это уже не земля», – заключил в 1966-м году последний философ Запада и «Nur noch ein Gott kann uns retten» («Один только бог и может еще нас спасти»). Пожалуй, две эти сентенции стали последними манифестациями логоса, которые носились ещё над руинами цивилизации. Дальше – только молчание…
Впрочем, какое-то подобие жизни продолжается и сегодня. И даже грозит устранить (при помощи тех же технологий) и самою смерть. То есть, предполагает осуществить самый чудовищный сценарий Хайдеггера, когда самая возможность прорыва к бытию будет безвозвратно утрачена, а бесконечное, безбытийное существование дазайна обратиться в беспросветную скуку безвыходно-кромешного ада[2].
Однако, как мы вообще в нашем странном аду оказались?
2. «Атомная бомба начала взрываться у Парменида»
Что такое техника? На этот вопрос отвечали многие и по-разному.
Мне лично всегда нравилось думать о технике как второй природе.
Если Бог создал человека по Своему образу и подобию, то есть, наделив его не только царским достоинством, но и способностью творить, то нет ничего удивительного в том, что и человек попытается образовать мир и сущее по собственному образу и подобию.
Правда, делает он это, начиная с эпохи Возрождения, совсем не обращая внимание на Бога, и по довольно сомнительным планам. А чаще и вовсе без таковых. Так что не удивительно, что анархические игры в «смертного бога»[3] завели его так далеко.
Если Бог создал человека, дав ему задание обратить землю в цветущий сад (повеления возделывать рай и населять землю), то глядя на многомиллионные урбанистические человейники, едва ли назовешь задачу успешно решенной. Мы явно ушли не туда. Но где и когда?
Хайдеггер отвечает на этот вопрос так: «атомная бомба начала взрываться у Парменида». Слова, которыми философ хотел указать на то, что уже в трудах этого досократика между мышлением и бытием упала тень.
«Мыслить и быть – одно и тоже», - сказал Парменид, тем самым, отождествив бытие и мышление и отделив мысль от всей целокупности бытия. Так было положено начало западной философии, как мы её знаем. Или – той истории философии, которая сперва создала Запад, затем обратила в Запад (техно-цивилизация) весь мир, и, наконец, поставила мир на грань самоуничтожения (или же – печального нескончаемого конца).
Парменид отверг чувства в пользу мысли, поскольку «ощущения не точны». Последнее справедливо, но можно ли отделить ум от сердца так, чтобы вместе с купелью не выплеснуть и ребенка? Метод аскетов-исихастов: поместить ум в сердце и так обрести истинное бытие. И не более ли правы древние египтяне, верившие, что только сердце способно мыслить (серому же веществу они вовсе не придавали значения: мозг при бальзамировании просто выбрасывался).
В лекции «Конец философии и начало мышления» (1964) Хайдеггер замечает, что тот «просвет бытия», который Парменид ещё мог разглядеть, с течением времени (то есть, в течение всей истории философии) со временем окончательно теряется в гуще чащи. Сущее всё дальше отходит от бытия, чтобы оказаться в конце концов в тупике кибернетики. Дальше – только базарный гвалт наук, не способных ни мыслить о бытии, ни погрузиться в молчание, в котором бытие может явиться.
Конечно, Хайдеггер следует здесь за Ницше, который первым обвинил Платона в том, что тот отделил мысль о бытии от самого бытия. Платон разделил мир здешний и мир идей. Тем самым, то непосредственное чувство божественного, тот священный ужас, то дух захватывающее вознесение мысли, то замирание сердца от проваливающегося в ничто бытия, которые знала ещё греческая трагедия, были утрачены. Все это бытие-вот оказалось отчуждено от человека, оказалось как бы за стеклянной стеной (очевидно, той самой, которую сегодняшний техномир обратил в надёжную стальную броню).
Итак, платоновский мир идей отделил человека от того страстного, живого, подлинного бытия, которым был полон мир элевсинских мистерий, мир трагедии, мир Диониса. Этот живой, сверкающий шар бытия был оправлен Платоном на небеса; в то время как здешний подлунный мир был объявлен плохо слепленным неумелым демиургом тенью. Вот где начала техномира! Только сегодня роль демиурга взял на себя уже сам человек, криво-косо творя свою «вторую природу» путем потребления и переработки «в чистую энергию» той первой природы, которую дал ему Бог.
Что ж, похоже Ницше с Хайдеггером во многом правы: платоновский мир идей прекрасно объяснил мир, но как-то уж слишком сильно разнес в стороны человека как он есть и идеальное. Так что можно было уже не сомневаться: соблазн заполнить сей непомерный пустой промежуток (и тем самым обратить метафизику в физику) у человека непременно возникнет.
Этим и была предопределена дальнейшая судьба философии. И вот её непомерный итог: грандиозный техно-костыль, призванный заполнить человеку вакуум отсутствия Бога, отсутствия бытия подлинного, поэтического, и грозящий вот-вот уничтожить уже и самого человека.
3. Царь-Дионис и царь-Аполлон
Но, конечно, Ницше с Хайдеггером много и наговаривают на Платона.
За стенами своего герметичного чёрного ящика (классической западной философии) Хайдеггер оставил даже Плотина и неоплатоников, вроде Прокла, не говоря уже о Дионисии Ареопагите. А разве апофатика последнего, строящая головокружительный мост от земли до неба – не великая поэзия?
И почему же всё-таки созерцание мира чистых идей Платоном оказывается бытием менее подлинным, нежели стихия элевсинских мистерий? Разве свой мир идей Платон разглядел не в «просвет бытия»? Разве само это созерцание Платона – не головокружительный, дух захватывающий полет?
В известной метафоре неоплатоника Прокла царь-Аполлон удерживает царя-Диониса от распада: то есть чистое созерцание первого удерживает буйство стихий второго.
Здесь равновесие кажется найденным. У Ницше, увы, такого царя-аполлона не оказалось (и у любимого Хайдеггером Гельдерлина, кажется, тоже).
А вот Платон задачу прекрасно осознал и попытку перекинуть мост от земли до неба предпринял. Его «Государство» – и есть такой грандиозный проект некоего всечеловеческого организма, который устремлен к идеалу и существует в высшей гармонии со всем космосом. «Государство» Платона есть большой человек, Всечеловек, голова которого почти восходит уже к миру чистых идей.
Конечно, на практике создать такую «симфоническую личность» сложнее, нежели на чертеже (хотя попытки и были). К тому же у проекта Платона сразу возник конкурент – здание наук, выстроенное Аристотелем на открытиях платоновского идеализма. При том, что чистое платоновское созерцание было отвергнуто Аристотелем в пользу абстрактного знания.
И да, Аристотелю не было уже дела ни до Диониса, ни до Аполлона. Его собственный цивилизационный проект – не достижение неба (идеала) путём «всеобщей мобилизации» Государства, но – устроение сносной жизни здесь на земле для каждого отдельного индивида.
Второе оказалось людям гораздо понятнее, и потому – успешнее. Так, конкурирующие проекты Платона и Аристотеля определили дальнейший ход европейской цивилизации. При этом Рим Западный всегда более склонялся к проекту Аристотеля, а Рим Восточный – к проекту Платона.
4. Человек как микро-теос
А вот теперь мы должны сказать нечто важное. И указать на то, на что Хайдеггер внимания принципиально не обратил: христианство не только глубоко переосмыслит Платона, но вернет на землю бытие, отправленное Платоном в мир идей. Конечно же! Его приносит людям Христос – воплотившийся Логос. (В христианском богословии, полностью платоническом, Христос выступает одновременно и как начало небесное и как начало земное, и как совершенный Бог, и как совершенный Человек, и как Аполлон, и как Дионис).
Более того, человек в христианстве получит высшую, насколько это вообще возможно, божественную санкцию. Ведь если Христос – воплотившийся Бог, в котором соединились божественная и человеческая природы, то, следовательно, и человек, как полноценный образ и подобие Бога, оказывается не только человеком. Сама цель его бытия уходит за духовный горизонт, в эон эсхатона (последнего времени), где божественная и человеческая природы должны окончательно соединится. Если же учесть, что согласно христианской доктрине Христос вносит Свою человеческую природу в самое бытие Троицы, то… Не значит ли это, что человек в своем развитии оказывается богом в становлении? Это в своей головокружительной философии договорит Максим Исповедник, но об этом позже.
Так, в христианстве античный мир, до сего времени осознававший себя только как мир-космос, начинает осознавать себя как мир-историю (нечто, что разворачивается от состояния А к состоянию Б). Человек же начинает осознавать себя не просто частью космоса (или микрокосмом), как это было в античности, но – становящимся богом (микро-теосом).
5. Распаковать «чёрный ящик»
Платонизм таким образом являет в христианстве свой апофеоз.
Хайдеггер, однако, полностью проигнорировал и Платона, и Плотина, и неоплатоников, и христианский логос. Но почему?
Прежде всего, вероятно, ради сохранения «чистоты эксперимента».
Хайдеггеру важно показать, как западная философия с течением времени, обессиливает себя; как проделав путь от Парменида до Ницше, она «профукала бытие». Цель Хайдеггера – деструкция (чтобы не сказать – деконструкция) классической философии и создание новой «фундаментальной онтологии», которая исправит ошибки прежней. Поэтому ему так важно остаться чистым философом. В философии же царят Платон и Декарт, а проблемой является бытие и сущее (логос (λόγος) и фюсис (φύσις)).
Потому Хайдеггер радикально отделяет Бога философов от Бога Откровения и аккуратно изымает из своей философии Средневековье как эпоху, не аутентичную ей. Более того, изымает все так сказать «Большое Средневековье», если так можно назвать эпоху, которая начинается Платоном и кончается Декартом. Ибо нашего философа интересует главным образом то, что было до Платона и после Декарта[4].
Конечно, позиция, мягко говоря, не вполне убедительная. И потому, помятуя о наших целях, нам придётся «распаковать» «чёрный ящик» философии Хайдеггера в более широкий контекст.
Ведь история мира не ограничивается историей западной философии, а история культуры – греко-римским миром (и даже история Европы не ограничивается, о чем мы ещё скажем).
Примем, однако, со смирением и позицию Хайдеггера, тема которого – именно Запад, именно Закат Истории, последний день цивилизации (в котором ещё возможно отразится день первый). Запомним это и двинемся дальше.
Примечания:
1 Хайдеггер говорит: «Я думаю, что только в той части мира, где возникла современная техническая цивилизация, может быть подготовлен поворот и что он не может произойти путем принятия дзен-буддизма или каких-либо других восточных способов понимания мира. Для переосмысления потребуется помощь европейской традиции и ее новое усвоение. Мышление может преобразиться лишь с помощью мышления, имеющего тот же источник и то же призвание. Иными словами, «в том самом месте, где техническая цивилизация возникла», она и должна «быть снятой в гегелевском смысле, – не устраненной, а именно снятой, но не только человеком». И чуть далее Хайдеггер завершает свою мысль: «философия не сможет вызвать никаких непосредственных изменений в теперешнем состоянии мира. Это относится не только к философии, но и ко всем чисто человеческим помыслам и действиям (Sinnen und Trachten). Только Бог (некий Бог: Nur noch ein Gott kann uns retten) еще может нас спасти. Нам остается единственная возможность: в мышлении и поэзии подготовить готовность к явлению Бога или же к отсутствию Бога и гибели; к тому, чтобы перед лицом отсутствующего Бога мы погибли» (Интервью журналу Шпигель, 1966)
2 См. Дугин А. Метафизика скуки / Мартин Хайдеггер. Последний Бог. М., 2014
3 «Человек — смертный бог, бог — бессмертный человек», говорит Гераклит
4 Помимо прочего, эта позиция помогает Хайдеггеру убить двух зайцев: с одной стороны, избежать многих утомительных объяснений (путей философии от средневековой теологии к картезианству), а с другой – вывести христианство из-под огня критики. Ещё раз: цель Хайдеггера – показать, как классическая западная философия приходит к своему концу. А здесь западная схоластика мало чем могла бы ему помочь.
