Необычные его стихи, с шатким, словно ищущим опоры, которая невозможна, ритмом, с распадением внутри текста смысловых долей, - ради преодоления линейности времени, которое преодоление В. Карпец считал необходимой фазой обретения бессмертия:
Мы сидели там трое
Под мелькание крыл.
Пионеру-герою
В небе памятник был.
Весь в обломках над бездной
Словно белым дрожал,
Только в сбитой железной
Все же горн свой держал
И, казалось, играл он
Толь зарю, то ли в бой,
В небе огненно-талом
Пробуждая прибой…
Он был мистик: туго оформляющий свои мысли в трактатах; он считал, что время подлинно движется змеевидно, и, исполняя стихи, давал необычность образов:
Люблю змею в начале мая,
Когда из-подо пня вздымая
Треугловатую главу,
Она клубок свой отворила –
И вот из высохшего ила
На брак выходит наяву.
А кончается стих… точно прободая собой, мистерией своей обыденность яви, где смерть играет такую роль, не отвертеться, не преодолеть:
Молчи, жена, ещё не птица,
Но огнем меч горит в деснице
У Вратаря затверста Рта,
И подобает мгле молчати,
Пока сама не съест печати
Змея прославленная та.
Попытка постичь корень мира, альфу бытия выливается у Карпца в суммы строк, аж Сократа касающиеся:
- Тогда для чего эта вся суета?
Скажи мне, Сократ, для чего суета?
Cократ отвечает:
- Весь мир суета.
- Ну, значит, и вправду, весь мир суета.
- И все же, Сократ, суета, да не та.
- Да, друг Аполлос, суета, да не та.
И лишь наступает – не та или та –
Натальная, тальная та темнота.
Натальность темноты, как вектор, выводящий к сакральности…
А в жизни – опять обыденность, сколько томов не листай, исследуя сущность правды, сколько ни прибегай к мистическим книгам:
Потом он встанет. Выйдет в город.
В автобусе пройдет в ряду.
Откроет книгжку «Утро Гора»
И с ней задремлет на ходу.
Войдет в квартиру. Руки спрячет.
И за хрущевскою стеной
Всю ночь, склонившийся, проплачет
Над умирающей женой.
В. Карпец – разнообразно-странный русский мечтатель, считающий, что в мире идей можно произвести нечто, позволяющее преодолеть смерть, и Большой взрыв почитая разрядом грехопадения, в ходе которого возникло время, чья линеарность убивает нас, убивает всё; он, горя идеей преодоления смерти, и творил космос своей поэзии: странный и шероховатый, волнующий и волшебный.
